КНИГА МАТЕРЕЙ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » КНИГА МАТЕРЕЙ » Русские народные сказки » Сивка-бурка, вещая каурка


Сивка-бурка, вещая каурка

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

Сивка-бурка, вещая каурка

"Сивка-бурка, вещая каурка..." Порой кажется, что стоит только сказать эти слова и откуда ни возьмись возникнет чудесный конь и... Ну да ладно.. Сказку про Ивана и его чудесного коня помнят конечно же все. Но не все знают, что очень многие известные и любимые наши народные сказки, которые мы слышали в детстве, чьи слова на слуху с самых малых лет, народными строго говоря не являются. Большинство из них переработаны и беллетризированы знаменитым русским писателем Алексеем Толстым. О достоинствах и недостатках такой литературной обработки можно долго спорить. Мне, к примеру, больше нравятся настоящие народные сказки, со всеми их шероховатостями, длиннотами и повторами, призказками и диалектами. Но вот в данном случае – именно с ”Сивкой -Буркой” - мне очень понравился вариант Толстого. Известно, что у него в архиве хранилось 26 вариантов этой сказки. А основой послужил сказка из сборника Ончукова. Ну и кое-что писатель позаимствовал и у Афанасьева, и у Зеленина, и в сборнике “Вятских сказок”. Брал, как говорил сам Алексей Николаевич, самое лучшее.

    "Жил-был старик, у него было три сына. Старшие занимались хозяйством, были тороваты и щеголеваты, а младший, Иван-дурак, был так себе - любил в лес ходить по грибы, а дома все больше на печи сидел.

    Между прочим сказки интересно не только читать и слушать, но и понимать о чем в них речь идет. А загадок в них предостаточно. Вот хотя бы эта история младшего брата, которого презирают и обижают старшие братья, мнимого «дурака», благодаря своему мужеству, благородству и доброте неизменно одерживающего верх над братьями и   над всякой нечистью, достигающего все чего бы он не пожелал. Это один из самых распространённых сюжетов в русских народных сказках. Почему именно младший брат? Непростая, надо сказать, загадка. Впрочем, в "Сивке-Бурке" их   сразу несколько. Например – зачем сторожить могилу отца? Почему у чудесного коня такая странная трёхцветная окраска? Почему царь ставит перед претендентами на руку царевны заведомо невыполнимую задачу? И, наконец, – почему младший брат достигает своей цели лишь на третий раз? Попробуем их разгадать.

    Пришло время старику умирать, вот он и наказывает сыновьям:
    - Когда помру, вы три ночи подряд ходите ко мне на могилу, приносите мне хлеба.
    Старика этого схоронили. Приходит ночь, надо большему брату идти на могилу, а ему не то лень, не то боится, - он и говорит младшему брату:
    - Ваня, замени меня в эту ночь, сходи к отцу на могилу. Я тебе пряник куплю.

    Идти ночью на кладбище - вещь, согласитесь, непростая и малоприятная.. Не всякий решится. Помните Хому Брута из “Вия”? Ни за какие награды не соглашается он три ночи отчитывать мертвую панночку - и даже не на кладбище, а в церкви. Его в конце-концов принуждают. Чем все это заканчивается - известно..
    Кстати сказать, христианская традиция такой отчитки происходит еше из языческого обряда. Раньше считалось, что если не совершать жертвоприношений покойнику , то есть не утолять голода умершего, он не будет иметь покоя и вернется на свет живым привидением. Это то, чего боятся живые и мертвые, на этом основан страх перед мертвецами. Так что старшие братья действительно боятся идти на могилу, боятся мертвеца. В русских сказках есть случаи, когда завет заупокойной службы не соблюдается, и мертвец возвращается: "Был-жил крестьянин на пустом месте; было у него два сынка: в зыбке, и годовой, и доцька трех лет. Он сказал хозяйке: "Я завтра помру, повали меня под образа и трое сутки кади". Мужик помер, жона двои суток кадила, а третьи - забыла. Ходит девушка трехлетняя и говорит. "Маминька, маминька, отец-от ожил, сел!" - "Што ты, дика кака - сел, помер ведь!" Хозяйка зглянула - муж на лавке сидит, зубы брусом тоцит. Хозяйка схватила двух робешков и на пець заскоцила, осталась девушка на полу. Покойник схватил из зыбки пеленки и съел, и девушку съел".
    Вот так обстояли тогда дела. Так что хочешь не хочешь, а на могилу кому-то идти было нужно..

    Иван согласился, взял хлеба, пошел к отцу на могилу. Сел, дожидается. В полночь земля расступилась, отец поднимается из могилы и говорит:
    - Кто тут? Ты ли, мой больший сын? Скажи, что делается на Руси: собаки ли лают, волки ли воют, или чадо мое плачет?

    Это, наверное, единственное место в сказке Толстого, которое мне не очень понравилось. О какой Руси идет речь? В те далекие языческие времена, когда создавались сказки, Руси и в помине не было. В большинстве текстов сказок о Руси и упоминания нет никакого. Так что эта вставка целиком от Толстого. Вероятно для усиления патриотического звучания.

    Иван отвечает:
    - Это я, твой сын. А на Руси все спокойно. Отец наелся хлеба и лег в могилу. А Иван направился домой, дорогой набрал грибов. Приходит старший брат его спрашивает:
    - Видел отца?
    - Видел.
    - Ел он хлеб?
    - Ел. Досыта наелся. Настала вторая ночь. Надо идти среднему брату, а ему не то лень, не то боится, - он и говорит:
    - Ваня, сходи за меня к отцу. Я тебе лапти сплету.
    - Ладно.
    Взял Иван хлеба, пошел к отцу на могилу, сел, дожидается. В полночь земля расступилась, отец поднялся и спрашивает:
    - Кто тут? Ты ли, мой средний сын? Скажи, что делается на Руси: собаки ли лают, волки ли воют, или чадо мое плачет?
    Иван отвечает:
    - Это я, твой сын. А на Руси все спокойно. Отец наелся хлеба и лег в могилу. А Иван направился домой, дорогой опять набрал грибов. Средний брат его спрашивает:
    - Отец ел хлеб?
    - Ел. Досыта наелся.
    На третью ночь настала очередь идти Ивану. Он говорит братьям:
    - Я две ночи ходил. Ступайте теперь вы к нему на могилу, а я отдохну.
    Братья ему отвечают:
    - Что ты, Ваня, тебе стало там знакомо, иди лучше ты.
    - Ну ладно. Иван взял хлеба, пошел.
    В полночь земля расступается, отец поднялся из могилы:
    - Кто тут? Ты ли, мой младший сын Ваня? Скажи, что делается на Руси: собаки ли лают, волки ли воют, или чадо мое плачет?
    Иван отвечает:
    - Здесь твой сын Ваня. А на Руси все спокойно. Отец наелся хлеба и говорит ему:
    - Один ты исполнил мой наказ, не побоялся три ночи ходить ко мне на могилу. Выдь в чистое поле и крикни: "Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой!" Конь к тебе прибежит, ты залезь ему в правое ухо, а вылезь в левое. Станешь куда какой молодец. Садись на коня и поезжай.

    Самое интересное место в сказке. У славян (как, впрочем, и у многих других народов) конь считался проводником в царство мертвых, поэтому был основным жертвенным животным на похоронах. Получается, что умерший отец Ивана дарит ему не просто какого-то коня, а того, который в свое время служил ему, а также его деду и прадеду (умирая и возрождаясь). То есть Сивка-бурка - это родовой конь, волшебная сила которого основывается на том, что он обитатель царства мертвых. Он и появляется, как и положено существу из потустороннего мира - в дыму и пламени: «Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет». Но если с ушами и ноздрями все более-менее понятно, то остается открытым вопрос о масти животного. Какого окраса Сивка-бурка вещий каурка? Сивка, то есть сивый, белый. Бурка - бурый, темно-рыжий. Каурка - каурый, светло-каштановый. Сразу три окраса, словно у Ивана не одна, а три лошади. Возможно, сказка намекает именно на это - Сивка-бурка воплощает в себе волшебные силы трех коней, принадлежащих соответственно прадеду, деду и отцу Ивана. В одном из вариантов сказки коней этих мастей получает каждый из братьев, но со старших - при неудачных попытках допрыгнуть до терема с царевной - снимают головы, и только Ивану на каурой(рыжей) лошади удается поцеловать царевну. Сохранились и сказки, в которых прямо говорится, что отец первоначально предназначал старшему брату сивого коня, среднему бурого, а младшему - каурого. Но старшие братья не пришли на могилу, пренебрегли своим наследством, и оно всё целиком досталось младшему. При этом интересно, что конь, изначально предназначенный младшему, несравненно лучше. Ведь вещая – значит чудесная, способная предугадывать будущее. Это проясняет смысл необходимости именно трёх прыжков вверх при брачных испытаниях. Белый и коричневый конь не в состоянии допрыгнуть до верха башни, где находится царевна. И только красный конь решает задачу.

    Иван взял узду, поблагодарил отца и пошел домой, дорогой опять набрал грибов. Дома братья его спрашивают:
    - Видел отца?
    - Видел.
    - Ел он хлеб?
    - Отец наелся досыта и больше не велел приходить.
В это время царь кликнул клич: всем добрым молодцам, холостым, неженатым, съезжаться на царский двор. Дочь его, Несравненная Красота, велела построить себе терем о двенадцати столбах, о двенадцати венцах. В этом тереме она сядет на самый верх и будет ждать, кто бы с одного лошадиного скока доскочил до нее и поцеловал в губы. За такого наездника, какого бы роду он ни был, царь отдаст в жены свою дочь, Несравненную Красоту, и полцарства в придачу. Услышали об этом Ивановы братья и говорят между собой:
    - Давай попытаем счастья. Вот они добрых коней овсом накормили, выводили, сами оделись чисто, кудри расчесали. А Иван сидит на печи за трубой и говорит им:
    - Братья, возьмите меня с собой счастья попытать!
    - Дурак, запечина! Ступай лучше в лес за грибами, нечего людей смешить.
    Братья сели на добрых коней, шапки заломили, свистнули, гикнули - только пыль столбом. А Иван взял узду и пошел в чистое поле и крикнул, как отец его учил:
    - Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой!

    В который раз возникает эта загадочная фраза “Стань передо мной, как лист перед травой!" Какой лист, какая трава? Кстати, фразы этой нет ни в сборнике Афанасьева, ни у Нечаева, ни в большинстве других текстов. То есть эта фраза - достаточно редкая для этой сказки. Но нет никакого сомнения, что Толстому она очень понравилась. Почему? Скорее всего потому, что она достаточно двусмысленная и забавная. Попробуйте заменить в ней всего два слова – лист и травою - и все станет ясно. Может быть эти слова и вставлялись в сказку только при рассказе для взрослых, а может в те древние времена эта сфера взрослой жизни и не была запретной для детей. Жили то все вместе в одной маленькой избе, где все и всегда было на виду. И дети прекрасно знали, что перед чем встает. Запретными, "нецензурными" эти слова стали позже. Вот и заменили их на схожие по ритму и рифме.

    Откуда ни возьмись, конь бежит, земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым столбом валит. Стал как вкопанный и спрашивает:
    - Чего велишь?
    Иван коня погладил, взнуздал, влез ему в правое ухо, а в левое вылез и сделался таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел на коня и поехал на царский двор. Сивка-бурка бежит, земля дрожит, горы-долы хвостом застилает, пни-колоды промеж ног пускает.

    Конь у древних славян был божественным, появившимся из чрева убитого Перуном Змея Горыныча. Изначально он был связан с Навью - потусторонним царством, которое существовало рядом с Явью – царством людей. Ну о Яви и Нави мы узнаем, когда отправимся за тридевять земель, в тридесятое царство, а по пути познакомимся с Бабой-Ягой и ее знаменитой избушкой. Что же касается истории возникновения чудесного коня, то в одной старинной славянской легенде говорится о кобыльей голове - без ног, без хвоста - живущей в избушке посреди темного леса и дарующей Долю или Недолю тем, кто попадет к ней. Позже Конь стал олицетворением силы Солнца. И как Солнечное Животное, Конь имел две личины: Сивка (т.е. сивый - седой, белый), который появляется в Небе зимой, и Бурка (красный), воплощающий летнее Солнце. Именно такой Конь и достался Ивану.

    Приезжает Иван на царский двор, а там народу видимо-невидимо. В высоком тереме о двенадцати столбах, о двенадцати венцах на самом верху в окошке сидит царевна Несравненная Красота.
    Царь вышел на крыльцо и говорит:
    - Кто из вас, молодцы, с разлету на коне доскочит до оконца, да поцелует мою дочь в уста, за того отдам ее замуж и полцарства в придачу.

    Знакомый сюжет, кочующий из сказки в сказку. Невыполнимая задача, тяжелое испытание. Но что это за ритуал? Почему царь ищет мужа для своей дочери таким странным способом? Может быть, царь хочет, чтобы его зять был лихим наездником? Храбрецом? Нет, царскому зятю нет нужды скакать на лошади лучше других. Не ждет от него царь ни знатного происхождения, ни золота-самоцветов. Задавая заведомо невыполнимую для простого смертного задачу, царь стремится заполучить в зятья того, кто владеет магией, кому помогают потусторонние существа, кто «на ты» с колдовским сообществом. Потому что проходят годы, тело стареет, и от былой молодецкой удали остаются лишь воспоминания, золото тратится, самоцветы тускнеют, титул оборачивается пустыми словами, но магия остается с ее владельцем навсегда. Тот, кто ей владеет, достоин дочери царя, а со временем и его трона.

     Тогда добрые молодцы начали скакать. Куда там - высоко, не достать! Попытались Ивановы братья, до середины не доскочили. Дошла очередь до Ивана. Он разогнал Сивку-бурку, гикнул, ахнул, скакнул - двух венцов только не достал. Взвился опять, разлетелся в другой раз - одного венца не достал. Еще завертелся, закружился, разгорячил коня и дал рыскача - как огонь, пролетел мимо окошка, поцеловал царевну Несравненную Красоту в сахарные уста, а царевна ударила его кольцом в лоб, приложила печать. Тут весь народ закричал:
    - Держи, держи его!
    А его и след простыл. Прискакал Иван в чистое поле, влез Сивке-бурке в левое ухо, а из правого вылез и сделался опять Иваном-дураком. Коня пустил, а сам пошел домой, по дороге набрал грибов. Обвязал лоб тряпицей, залез на печь и полеживает.
    Приезжают его братья, рассказывают, где были, и что видели.
    - Были хороши молодцы, а один лучше всех - с разлету на коне царевну в уста поцеловал. Видели, откуда приехал, а не видели, куда уехал.
    Иван сидит за трубой и говорит:
    - Да не я ли это был?
    Братья на него рассердились:
    - Дурак - дурацкое и орет! Сиди на печи да ешь свои грибы.
    Иван потихоньку развязал тряпицу на лбу, где его царевна кольцом ударила, - избу огнем осветило. Братья испугались, закричали:
    - Что ты, дурак, делаешь? Избу сожжешь!

    Есть и другой вариант объяснения царского испытания. Сказка своим особым сказочным языком рассказывает нам о древнем обряде инициации юноши, входящего во взрослую жизнь. В те далекие времена это не происходило само собой по достижениии определенного возраста - нужно было еще доказать свое право на эту взрослую жизнь.
    Инициация была очень сложной процедурой. Юноша проходил многочисленные испытания, главным образом - на мужество и выносливость. В случае удачного прохождения испытаний - вплоть до женитьбы - юноши находились вне общины и не занимались хозяйством. Их основным делом была защита племени, а побочным - охота. В сказках о трёх братьях старшие братья не могут вынести испытания - сторожить на могиле или в саду, они трусят, либо засыпают в самый ответственный момент. И только младший сын проходит все испытания. Соответственно испытаниям и награда его ожидает. Ведь в сказках все всегда справедливо - потому и живут они, наверное, так долго.

    На другой день царь зовет к себе на пир всех бояр и князей, и простых людей, и богатых и нищих, и старых и малых.
    Ивановы братья стали собираться к царю на пир. Иван им говорит:
    - Возьмите меня с собой!
    - Куда тебе, дураку, людей смешить! Сиди на печи, да ешь свои грибы.
    Братья сели на добрых коней и поехали, а Иван пошел пешком. Приходит к царю на пир и сел в дальний угол. Царевна Несравненная Красота начала гостей обходить. Подносит чашу с медом и смотрит, у кого на лбу печать. Обошла она всех гостей, подходит к Ивану, и у самой сердце так и защемило. Взглянула на него - он весь в саже, волосы дыбом. Царевна Несравненная Красота стала его спрашивать:
    - Чей ты? Откуда? Для чего лоб завязал?
    - Ушибся. Царевна ему лоб развязала - вдруг свет по всему дворцу. Она и вскрикнула:
    - Это моя печать! Вот где мой суженый!
      Царь подходит и говорит:
    - Какой это суженый! Он дурной, весь в саже. Иван говорит царю:
    - Дозволь мне умыться. Царь дозволил. Иван вышел на двор и крикнул, как его отец учил:
    - Сивка-бурка, вещая каурка, стань передо мной, как лист перед травой!
    Откуда ни возьмись, конь бежит, земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым столбом валит. Иван ему в правое ухо влез, из левого вылез и сделался опять таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Весь народ так и ахнул. Разговоры тут были коротки: веселым пирком да за свадебку."

    А вот как звучит концовка этой сказки в сборнике русских сказок Афанасьева. Интересно сравнить устный текст, записанной Афанасьевым в Курской губернии и литературную обработку Толстого:

    "Через немного время царь сделал бал, созывает всех бояр, воевод, князей, думных, сенаторов, купцов, мещан и крестьян. И Ивановы братья поехали; Иван-дурак не отстал, сел где-то на печь за трубу, глядит, рот разинул. Царевна потчует гостей, каждому подносит пива и смотрит, не утрется ли кто ширинкой? - тот ее и жених. Только никто не утерся; а Иван-дурака не видала, обошла. Гости разошлись. На другой день царь сделал другой бал; опять виноватого не нашли, кто сорвал ширинку. На третий день царевна так же стала из своих рук подносить гостям пиво; всех обошла, никто не утерся ширинкой. Что это, - думает она себе, - нет моего суженого! - Взглянула за трубу и увидела там Ивана-дурака; платьишко на нем худое, весь в саже, волосы дыбом. Она налила стакан пива, подносит ему, а братья глядят, да и думают: царевна-то и дураку-то подносит пиво! Иван-дурак выпил, да и утерся ширинкой. Царевна обрадовалась, берет его за руку, ведет к отцу и говорит: Батюшка! Вот мой суженый. - Братовей тут ровно ножом по сердцу-то резнуло, думают: Чего это царевна! Не с ума ли сошла? Дурака ведет в сужены. - Разговоры тут коротки: веселым пирком да за свадебку. Наш Иван тут стал не Иван-дурак, а Иван царский зять; оправился, очистился, молодец молодцом стал, не стали люди узнавать! Тогда-то братья узнали, что значило ходить спать на могилу к отцу"

    Это устная речь, живая значит. Согласитесь - в ней столько очарования и поэтичности..Так что лучше, мне кажется, читать русские народные сказки в подлиннике.

http://www.artrusse.ca/Russian/Skazki/s … ka_rus.htm
© 2004-2008 Artrusse   

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

2

http://solomonis.livejournal.com/3969.html

Уши, как символ счастья.

Перечитал недавно знаменитую сказку «Крошечка-Хаврошечка» в обработке Алексея НиколаевичаТолстого. Интересно, думаю, откуда же у маленькой – а по сказке она крайне мала в размерах – у девочки имя такое странное – Хаврошечка? Хавроньями в просторечьи шутливо именовали свиней. Но было, собственно, и женское имя Феврония. Допустим, девочку звали Февронией,а злые люди за глаза называли её Хавронией.
И вот крошечку-Хаврошечку умирающая мать вверяет девочку заботам коровы. И живет сирота крошечка-Хаврошечка у приемных родителей, работает на них. У нее есть одна подруга - коровушка, девочка свои беды ей рассказывает. Я уже говорил, что Хаврошечка роста была очень малого, не карлица даже, ещё меньше. Коровушка научила ее влезать в одно свое ушко, вылезать из другого - все наказанные Хаврошечке дела сразу становятся сделанными. Привыкла девочка в уши корове лазить, ничего своими руками по дому не делала.
Заподозрили Хаврошечку в нечестном труде, стали за ней следить мачехины родные дочери: Одноглазка, Двуглазка, Триглазка. Это непросто имена такие у девочек были, они отражали явные физические недостатки у каждой из них. У одной сестры был один глаз, у другой – три. Только средняя сестрица была нормальной – имела, как и положено два глаза.
Прознала Триглазка про коровью помощь рассказала матери, мать заставила своего мужа зарезать коровушку. Хаврошечка мяса коровушки не ела, а косточки в землю закапала и ухаживала за ними. Из косточек выросла яблонька, с наливными яблочками. Ехал мимо богатый, молодой человек попросил яблок, сорвать яблочко.Никому из мачехиных дочерей яблока сорвать не удалось. Лишь Хаврошечке это удалось (уму непостижимо, как при её росте-то). Барин на ней женился, и стала она в добре поживать, лиха не знавать.
Странная, согласитесь, сказка. Не детская. Откровенно страшная. В чем же мораль этой сказки? В том, что в семье не без урода? В показанной нам семье их было сразу несколько. Пожалуй, что не в этом.
Весь секрет – в коровьих ушах. Или в ушах вообще. Как помните, девчушка Хаврошечка каким-то макаром в одно ухо корове влезали - в другое ухо вылезали - и всё: ткани сотканы, побелены, скатаны, к продаже готовы.
Вот и получается, что уши - один из главных элементов сказки. Влезть корове в правое ухо, а в левое вылезти означает пройти через её голову. Через мозг.

В сказочке «Кобылья голова» аналогичная история.

Жили-были мужик да баба. У них были две дочери: одна мужикова, другая бабова.
Баба падчерицу свою невзлюбила и говорит мужику:
-Вези свою дочь куда хочешь.
Делать нечего. Повез мужик свою дочку в лес. Видит, в лесу стоит избушка, а в ней никого нет. Он и завел туда дочь и говорит:
-Ты здесь посиди, а я пойду дров насеку.
А сам домой пошел.
Долго ли, коротко ли, идет из леса кобылья голова, без ног, без хвоста, подходит к избушке и говорит:
-Девчонка, девчонка, отвори мне ворота!
Девчонка выбежала, отворила ворота.
Кобылья голова зашла в избушку.
-Девчонка, девчонка, пересади меня с порога на лавку.
Девчонка взяла ее и пересадила с порога на лавку. Кобылья голова говорит:
-Девчонка, девчонка, постели постель, меня спать уложи.
Девочка постелила постель и кобылью голову уложила спать, а кобылья голова ей и говорит:
-Полезай ко мне в правое ухо, а в левое вылазь.
Вот девочка (нисколечко не удивившись) влезла ей в правое ухо и вылезла в левое и стала красавицей. Тут к избушке кони с возом добра подъехали – и повезли девочку к отцовскому дому.
Там все так и ахнули. Девочка всех одарила – и отца, и бабу, и бабову дочь.
Вот баба и говорит мужику:
- Вези мою дочь туда, где твоя была.
Мужик не перечил. Привез бабову дочь в лесную избушку. Завел ее туда и говорит:
-Ты тут сиди, а я схожу за дровами.
Долго ли, коротко ли, идет кобылья голова, без ног, без хвоста:
-Девчонка, девчонка, отвори ворота!
А бабова дочь – ей:
- Не барыня, сама отворишь…
Кобылья голова зашла в избушку.
-Девчонка, девчонка, пересади меня через порог, постели постель да спать уложи.
А бабова дочь – ей:
-Я и дома не стелю и тебе не стану.
-Девчонка, девчонка, - говорит кобылья голова, - полезай мне в левое ухо, а в правое вылазь.
Бабова дочь (как в порядке вещей!) и влезла ей в левое ухо, а из правого вылезла, да не красавицей, а беззубой старухой.

В «Сивке-бурке» та же история.

Вышел Иванушка в поле, лукошко бросил, свистнул три раза и крикнул: «Сивка-бурка, вещий каурка! Встань передо мной, как лист перед травой!» Конь бежит – земля дрожит, из ушей – пламя, из ноздрей дым столбом валит. Прибежал – и стал конь перед Иванушкой как вкопанный. «Ну, – говорит, – влезай мне, Иванушка, в правое ухо, а в левое вылезай». Влез Иванушка коню в правое ухо, а в левое вылез – и стал таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать.

Не знаю, как лошадь, а корова издавна считалась символом благополучия, сытной жизни и достатка.

Что же касается ушей, то согласно сонника Зигмунда Фрейда уши являются символом женских половых органов.

Понятно только одно, что уши коров и лошадей для добрых людей - это удача.

3

Дураки, скоморохи, шуты

Сивка-бурка, вещая каурка

«Иван-дурак не запечалится, а и другие с ним не заскучают».
«Дураку закон не писан»

Очень долгое время слово "дурак" обидным не было. В документах ХV-ХVII веков это слово встречается в качестве... имени. И именуются так отнють не холопы, а люди вполне солидные - "Князь Федор Семенович Дурак Кемский", "Князь Иван Иванович Бородатый Дурак Засекин", "московский дьяк Дурак Мишурин". С тех же времен начинаются и бесчисленные "дурацкие" фамилии - Дуров, Дураков, Дурново. А депо в том, что слово "дурак" часто использовалось в качестве второго нецерковного имени. В старые времена было популярно давать ребенку второе имя с целью обмануть злых духов - мол, что с дурака взять? Позднее дураками стали называть шутов.
У офеней же «дураком» быть – это быть не как все, не входить в систему «очевидностей»,  «законов», не принимать мир таким, каким тебе его преподносят с рождения, а учиться «самостно мыслить», «уразуметь», делать от сердца, любить, а в древнем Риме латиняне оных гениями обзывали)».

Скоморо́х род. п. -а "бродячий музыкант, плясун, комедиант", также "колдун", олонецк. (Кулик.); скоморо́шина – то же, блр. скоморо́ха "бродячий музыкант", др.-русск. скоморохъ (Пов. врем. лет под 1068 г.), сербск.-цслав., русск.-цслав. скомрахъ, др.-польск. skomrośny, skomroszny "бесстыдный, нескромный", skowryśny, skowrośny "веселый, живой" (Брюкнер 494).
В древней Руси - певец-музыкант и актер, исполнявший шутовские и акробатические номера, а также и серьезные поэтические произведения.

«Всяк спляшет, да не так, как скоморох.» посл. «И скоморох ину пору плачет»

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

На Руcи тысячелетиями были скоморохи, игрецы. Владеют скоморохи  Лажением - методом очищения тела и сознания. КРЕСЕНИЕ – так же является методом расширения сознания.
Но мало кто сейчас знает, что скоморохи не были чем-то вроде современных цирковых шутов, это была каста мудрецов, участвующих в событиях материальной действительности на основе понимания сущности игр Леля.
Скоморохи использовали особую психотехнику - расторможение своего сознания, в связи с чем непосвящённым людям их поведение и отношение к окружающему миру казалось сплошным баловством и ребячеством.
Зная сакральный смысл слов и самого строя речи, игрецы обладали удивительным искусством облекать глубокие мировоззренческие понятия в форму потешного языка, произнося слова и фразы, имеющие двойной и тройной смысл.

«А был у царя ухарец — большой скоморох, — плохи были дела, стали гнать скоморохов, — и сидел скоморох с голытьбой в кабаке. Сидел скоморох в кабаке, крест пропивал». (Алексей Михайлович Ремизов, «Глумы»)

Ка­ли­ки и ско­мо­ро­хи, не смот­ря на оче­вид­ное не­сход­ст­во, все же  «бра­тья по про­фес­сии»: и те, и дру­гие — бро­дя­чие му­зы­кан­ты.
Есть еще од­но об­щее свой­ст­во: и ка­лик, и ско­мо­ро­хов уче­ные упор­но ста­ра­ют­ся пред­ста­вить ино­стран­ным яв­лением, при­жив­шим­ся на рус­ской поч­ве. До­во­ды в поль­зу та­ко­го мне­ния при­во­дят­ся «убий­ст­вен­ные»: сло­во не­зна­ко­мое, не рус­ское, а ми­мы бы­ли в Ви­зан­тии, а в За­пад­ной Ев­ро­пе – жонг­ле­ры. Не­бось, и к нам за­бре­ли, а мы, зна­чит, со­безь­ян­ни­ча­ли и то­же ду­ра­ка ста­ли ва­лять. За всем этим сто­ит на­стой­чи­вое же­ла­ние пред­ста­вить рус­ский на­род со­вер­шен­но ни­чтож­ным, ни к че­му не­спо­соб­ным. Ес­ли у нас и бы­ло что-то дос­той­ное вни­ма­ния, то и это не ис­кон­ное, а за­им­ст­во­ван­ное, прав­да, оди­чав­шее и ог­ру­бев­шее на Ру­си. Кар­ти­на по­лу­ча­ет­ся по­ра­зи­тель­ная: рус­ских во­об­ще не бы­ло до, ска­жем, ве­ка шес­то­го. Не бы­ло у нас ни ис­то­рии, ни куль­ту­ры, ни­че­го во­об­ще не бы­ло, а по­том на­ши пред­ки вы­ско­чи­ли из не­бы­тия, как чер­тик из та­ба­кер­ки, и ста­ли ози­рать­ся в по­ис­ках, у ко­го бы что сли­зать – ре­ли­гию, празд­ни­ки, обы­чаи, оде­жду.

Но ведь:

- Бы­ли, бра­тья, вре­ме­на Трая­на,

Ми­но­ва­ли Яро­сла­ва го­ды,

По­за­бы­лись пра­вну­ка­ми ра­но…

Рус­ская ис­то­рия и куль­ту­ра – од­ни из бо­га­тей­ших и древ­ней­ших на Зем­ле. Са­мо сло­во «ско­мо­рох» — об­ще­ин­до­ев­ро­пей­ское, со­хра­нив­шее­ся, слег­ка из­ме­нив­шись, в дру­гих арий­ских язы­ках: фран­цу­зы шу­та на­зы­ва­ют ска­ра­му­шем, италь­ян­цы -  ска­ра­муч­ча. Не на­до быть ис­ку­шен­ным в срав­ни­тель­ной лин­гвис­ти­ке уче­ным, что­бы по­нять род­ст­во этих слов, не толь­ко со­звуч­ных, но и по смыс­лу сход­ных, с на­шим «ско­мо­ро­хом».

Не­у­же­ли на Ру­си до га­ст­ро­лей ино­зем­ных ко­ме­ди­ан­тов лю­ди жи­ли без ве­се­лых празд­ни­ков и шу­ток, без ду­ра­честв и пе­ре­оде­ва­ний? Да ведь имен­но та­кой уда­лой, за­час­тую без бе­ре­гов, об­раз жиз­ни свой­ст­ве­нен имен­но рус­ским, осо­бен­но в дох­ри­сти­ан­ские вре­ме­на! А во мно­гих рай­онах об­шир­но­го сла­вян­ско­го ми­ра, в пер­вую оче­редь в По­ле­сье и на Рус­ском Се­ве­ре, язы­че­ские празд­ни­ки с пе­ре­оде­ва­ния­ми, глу­ма­ми жи­вы по сей день!

СКОМОРОХИ, профессиональные бродячие певцы, артисты, музыканты, кукловоды, древнейшее изображение которых сохранилось среди фресок Киевского Софийского собора XI в., в миниатюрах Радзивилловской летописи XIV в., в описании Олеария XVII в. У скоморохов, как и у калик перехожих, был свой репертуар, носивший ярко выраженный сатирический характер, в чем и была одна из причин преследований скоморохов, массовых гонений на них, жесточайших указов. Но эти гонения начались в XVI—XVII вв. — в период становления и укрепления государства и Церкви Московской Руси.

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
Народные развлечения XVII в. кукольный театр, скоморохи. Гравюра из Путешествия Олеария А. Адам Олеарий начал путешествие по России в 1633.(справа)

В Киевской Руси обличения скоморохов, гудцов, ряженых, т. е. лицедейства как такового, можно встретить во многих поучениях, проповедях Луки Жидяты, Кирилла Туровского и др. и, тем не менее, сам факт изображения их в главном митрополичьем храме — Святой Софии рядом со святыми и Ярославом Мудрым с семьей свидетельствует о том, что они были неотъемлемой частью духовной культуры Киевской Руси. Ничего подобного нельзя представить в главном храме Московской Руси — Успенском Соборе Кремля. Стоглавый Собор 1551 высказал четкое отношение Церкви к народным святочным играм и др. обрядам, сохранявшим языческие элементы «глума», «бесовства». О скоморохах Стоглав гласил: «В Троицкую субботу по селам и по погостам сходятся мужи и жены на жальниках и плачут по гробам с великим кричанием, и егда учнут скоморохи, и гудцы и прегудницы играти, они же, от плача преставше, начнут скакати и плясати и в ладони бити, и песни сатанинские пети». Характерно, что Церковь выступает не против поминальной Троицкой субботы и ее плачей-жальников, говорится лишь о том, что, перестав плакать, начинают «скакати и плясати». Со скоморохами связывались всевозможные «глумы» и «кощуны», они олицетворяли «празднословие и смехотворение», «сатанинские песни и игры». В Стоглаве, кроме того, сообщалось, что «ходят скоморохи, совокупляяся ватагами многими по шестьдесят, и по семидесят и до ста человек, и по деревням у крестьян сильно едят и пьют, и из клети животы грабят, а по дорогам людей разбивают». (В былине «Сорок калик со каликою» почти те же самые обвинения предъявляются каликам: «Вы-то, калики, бродите по миру крещеному, / Кого окрадете, своим зовете, / Покрали княгиню Апраксевну…»). Церковно-земский Собор 1551 в ста главах своих ответов на вопросы царя Ивана Грозного фактически вынес свой приговор, стал руководством к действию. Приговорная грамота Троице-Сергиева монастыря 1555 предписывала крестьянам, как поступать со скоморохами: «А скомороха, или волхва, или бабу ворожею, бив да ограбив, да выбиты из волости вон». «Не велели есмя им в волости держати скоморохов, ни волхвей, ни баб ворожей, ни татей, ни разбойников», — говорится в др. документе, датированном тем же 1555. Еще более жестким был указ царя Алексея Михайловича 1648, после которого скоморохов стали высылать на окраины государства. Патр. Никон, укрепляя церковную власть, приложил немало сил в борьбе с языческими «дьявольскими беснованиями». Не обошлось и без крайностей. В числе тех, кто «души свои губит такими помраченными и беззаконными делами», оказались даже сказочники, которые «сказки сказывают небывалые». А в результате никому из собирателей так и не удалось записать скоморохов — к н. XIX в. их уже не было. Хотя столетием раньше В. Н. Татищев писал: «Я прежде у скоморохов песни старинные о князе Владимире слыхал, в которых жен его имена, тако ж о славнях людех Илье Муромце, Алексие Поповиче, Соловье-разбойнике, Долке Стефановиче и проч. упоминают и дела их прославляют». Эти же слова В. Н. Татищева, в свою очередь, дают основание утверждать, что репертуар скоморохов состоял не только из скоморошин, но и былин, что они, как и исполнители духовных стихов калики перехожие, помимо своих песен, исполняли и народные былины, были хранителями народного эпоса.

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

О скоморохах, которые «прошедшую историю поют на голосу», упоминает и уральский заводчик П. А. Демидов. В письме к историку Ф. Миллеру (1768) он посылает ему историческую песню о царе Иване Грозном и сообщает, что «достал от сибирских людей, поскольку туда всех разумных дураков посылают». «Разумные дураки» — это и есть ссыльные скоморохи.
Ско­мо­ро­хи раз­ни­лись по сте­пе­ни мас­тер­ст­ва: не лю­бой бро­дя­чий му­зы­кант мог стать пев­цом ве­ли­ко­го кня­зя, по­доб­но зна­ме­ни­то­му Боя­ну, о ко­то­ром в «Сло­ве о пол­ку Иго­ре­ве» (ах, как мно­го лю­дей же­ла­ли бы, что­бы этот па­мят­ник на­шей ли­те­ра­ту­ры раз­ве­ял­ся по воз­ду­ху) ска­за­но: « Ведь Бо­ян ве­щий, ес­ли хо­тел ко­му песнь сла­гать, то рас­те­кал­ся мыс­лию по дре­ву, се­рым вол­ком по зем­ле, си­зым ор­лом под об­ла­ка­ми. Пом­нил он, го­во­рят, преж­них вре­мен усо­би­цы».
ви­зан­тий­ский ис­то­рик Фео­фи­лакт в VII ве­ке пи­сал о люб­ви се­вер­ных сла­вян – ве­не­дов, к му­зы­ке, при этом упо­ми­ная изо­бре­тен­ные ими ки­фа­ры, то есть гус­ли. Ну, а гус­ли, все­гда и вез­де, спут­ни­ки ско­мо­ро­хов. Имен­но так и изо­бра­жен один из ско­мо­ро­хов на древ­ней фре­ски в ки­ев­ской хра­ме Со­фии. А дру­гой из­вест­ный ин­ст­ру­мент ско­мо­ро­хов, ду­да? Знае­те, что это та­кое? – Во­лын­ка, без ко­то­рой шот­ланд­цы ни­ку­да ни ша­гу но­гой. Да и са­мо сло­во во­лын­ка – из во­ловь­ей шку­ры ее де­ла­ли, от­сю­да и на­зва­ние.

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

Рус­ские ско­мо­ро­хи бы­ли раз­но­го уров­ня мас­тер­ст­ва и раз­ной спе­ци­аль­но­сти. Пер­вый ско­мо­рох – пе­вец и: он «по струн­кам по­ха­жи­ва­ет и го­ло­сом по­ва­жи­ва­ет». Пел под ак­ком­па­не­мент гус­лей. На пи­ру, толь­ко за­слы­шат его му­зы­ку и пе­ние, сра­зу же умол­ка­ют, слу­ша­ют с ува­же­ни­ем. В от­ли­чие от ка­лик, он по­ет не о бо­гах, а о ве­ли­ких ге­ро­ях, о слав­ном про­шлом.

Вто­рой ве­дет «ве­ли­кую иг­ру». Что же это та­кое? Это не столь­ко пе­ние, и да­же не рас­сказ под му­зы­ку, а, вы­ра­жа­ясь со­вре­мен­ным язы­ком, мо­но­спек­такль. Имен­но так в «Сло­ве» и опи­сы­ва­ет­ся мас­тер­ст­во Боя­на, ко­то­рый пе­ре­ле­тал мыс­лью во вре­ме­ни и про­стран­ст­ве.

Тре­тий ско­мо­рох соб­ст­вен­но по­эт, на­чи­нав­ший свой сказ тра­ди­ци­он­ным за­чи­ном: «Бла­го­сло­ви­те, брат­цы, ста­ри­ну ска­зать,  ста­ри­ну ста­ро­дав­нюю». По­сле че­го сле­до­ва­ло на­ча­ло, на­при­мер: «При ца­ре Да­ви­де Ев­се­ви­че, при стар­це Ма­ка­рье За­харь­е­ви­че бы­ло без­за­кон­ст­во ве­ли­кое…»

Чет­вер­тый ско­мо­рох – мас­тер ре­приз. Он встав­ля­ет в пес­ню и рас­сказ свои за­ме­ча­ния, за­час­тую ост­ро­ум­ные при­ба­ут­ки и по­сло­ви­цы.

Существует версия, согласно которой весь «Сборник Кирши Данилова» записан от скоморохов или сам Кирша Данилов был скоморохом, записавшим свой собственный «репертуар». А. А. Горелов отмечает по этому поводу: «В XVI—XVII веках “веселые скоморохи” — особливый, суверенный клан совместно проживающих и совместно же, ватагами, мигрирующих бродяг-актеров, “людей вежливых, очестливых”, — носителей-знатоков любимой народом, общезначащей культуры развлечений и многообразных праздничных ритуалов. Тогдашние скоморохи — вернейшие наследователи и хранители традиционных искусств, маги-вершители этапных в жизни человека обрядов, блюстители канонов, обязательных для общины. Причастившись этой премудрости-искушенности, Кирша Данилов сберег в своей книге не только умение восторженно живописать словом многоликую красоту человеческих и Божьих творений, но и тонкость различения художеств. Его волнуют разные исполнительские стили музыки, извлекаемой из гуслей звончатых в былинах “Соловей Будимирович”, “Ставер-боярин”, “Садков корабль стал на море”, и он же с наслаждением внемлет голосу трезвого и жесткого нравоучения, что проговаривается-прокрикивается в “Госте Терентище”. Он превращает в автопортрет распространенные стихи про “веселых молодцов”, умеющих мастерски потешать в “беседе смиренныя” щедротароватых “боярина великого и хозяина ласкова” (“Михайло Скопин”). И отождествляя себя с скоморошьим племенем (а как еще умел назвать себя и собратьев по песенному ремеслу простолюдин?..), он яро защищает честь “скомороховой жены” в помрачающем, захватывающем всех и вся, — не исключая самих “веселых молодцов”, — эротическом вихре наборной песни “Стать починать…”».
Нигде, ни в одном фольклорном собрании нет такого количества скоморошин, как в «Сборнике Кирши Данилова». Причем не только по тематике, как в сатирах «Гость Терентище», «Сергей хорош» или небылицах «Благословите, братцы, про старину сказать», скоморошине «Из монастыря Боголюбова старец Игренищо», «Усы, удалы молодцы», «Свинья хрю, поросята хрю», исторические песни, былины тоже предстают в явно скоморошьей обработке. О том, что такое скоморошины, можно судить и по количеству отточий во всех изданиях. Исключение составляет лишь издание в серии «Полное собрание русских былин» (т. 1, СПб., 2000), в котором тексты впервые воспроизведены полностью по рукописному подлиннику XVIII в.
Несколько скоморошин сохранилось в записи от выдающейся сказительницы М. Д. Кривополеновой, в т. ч. былина «Вавило и скоморохи», являющаяся такой же апологией скоморошьего искусства, как «Сорок калик со каликою» — каличьего. Видимо, у скоморохов и калик перехожих была такая необходимость в прославлении и оправдании своего ремесла с помощью искусства.

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

Кирша Данилов
Запись из сборника Кирши Данилова

В ста­ри­ну ни­ко­му не при­шло бы в го­ло­ву счи­тать ско­мо­ро­хов бе­зум­ны­ми пая­ца­ми. В зна­ме­ни­той бы­ли­не «Ва­ви­ло и ско­мо­ро­хи» чи­та­ем:

- При­шли лю­ди ве­се­лые,
Ве­се­лые лю­ди не про­стые,
Не про­стые лю­ди – ско­мо­ро­хи…

А даль­ше и то­го боль­ше:

- Да тут Ва­ви­ло
Ви­дит, лю­ди тут не про­стые,
Не про­стые те – свя­тые –
И по­шел он с ни­ми ско­мо­ро­шить.

И пра­виль­но сде­лал, что по­шел с ни­ми:на со­рев­но­ва­ние ма­ги­че­ских пев­цов те на­прав­ля­лись, что­бы по­сра­мить Со­ба­ку-ца­рю и на его ме­сто Ва­ви­лу по­са­дить.

О том, что это ма­ги­че­ское со­стя­за­ние со­мне­вать­ся не при­хо­дит:

- Заи­грал Со­ба­ка во гу­до­чек,
Еще ста­ла во­да да при­бы­ва­ли,
Он хо­че во­дой их по­то­пи­ти.

А на­ши ско­мо­ро­хи в от­вет так уда­ри­ли по стру­нам, да так ду­ну­ли в ду­ды, что Со­ба­ка-царь вспых­нул в ма­ги­че­ском пла­ме­ни, но не сго­рел, а пре­об­ра­зил­ся.

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка
Михаил Николаевич Щрилев - Cкоморох
Сергей Алексеевич Кириллов - Скоморох

Шуты появились еще в древности. Первое упоминание шута (planus regium) встречается у Плиния Старшего в его рассказе о визите Апеллеса во дворец короля Птолемея I.

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

На Руси шутовство имеет давние традиции. Персонаж русских сказок Иван-дурак часто противопоставляется Царю именно в качестве носителя некого тайного знания, кажущегося глупостью.

При русском барском доме или дворце содержались шуты, в обязанности которых входило развлекать забавными выходками господ и гостей. При дворе русских царей, а после и императоров также содержались шуты. Известны придворные шуты Петра Великого Иван Александрович Балакирев, вошедший в историю множеством рассказанных якобы им анекдотов, и Ян д’Акоста, которому за политические и богословские споры Пётр пожаловал остров в Финском заливе и титул «Самоедского Короля».
Но исследователи склоняются к тому, что сакральный смысл шутовства все же уходит корнями в язычество, и шуты являются не сумасшедшими, а пифиями, пророками, хранителями тайных знаний.
И тому множество примеров, в том числе и не из европейской истории и литературы. В исламе шутом назывался Ходжа Насреддин - редкий хитрец и пройдоха. А в литературе шут, зачастую, выступает в роли провидца или человека, так или иначе заставляющего главного героя обратить внимание на то, что до этого казалось неважным. А в гетевском «Фаусте» в роли королевского шута выступает сам Мефистофель.
Среди шутов находились и аристократы, такие как князья Волконский и Голицын, граф Апраксин. Они примерно исполняли свои обязанности. На долю Голицына, помимо всяких забав и увеселений царской особы, выпало отдельное поручение: подавать государыне и ее гостям квас и прохладительные напитки. За эту должность он стал называться «князь-квасник», иногда его величали «хан самоедский». Он отличался своими экспромтами, каламбурами, находчивыми ответами.

Сивка-бурка, вещая каурка

Лит.: Беляев И. О скоморохах // «Временник имп. Моск. об-ва истории и древностей российских». 1854. Кн. 29; Фаминцын А. С. Скоморохи на Руси. СПб., 1889; Финдейзен Н. Очерки по истории музыки в России с древнейших времен до конца XVIII века. Т. 1. М., 1928; Морозов А. М. Д. Кривополенова и наследие скоморохов // Кривополенова М. Д. Былины, скоморошины, сказки. Архангельск, 1950; Всеволодский-Гернгросс В. Н. Русская устная народная драма. М., 1959.
Материалы Интернет

4

Иванка написал(а):

написал(а):

    Уши, как символ счастья.


Сивка-бурка, вещая каурка

5

Иванка написал(а):

написал(а):

    Что же касается ушей,


В православных толковниках можно прочесть, что т.н. ангельские "слухи"  «символизируют слышание ангелами слова Бога».

Или: «Слухи — в иконописи развевающиеся ленты материи за ушами в изображении ангелов, символ постоянного слушания ангелами воли Бога, иначе называются торо́ками».

Знакомый нам «тор», «торение», «трение».

«Тороки — головная повязка, лента, поддерживающая волосы надо лбом и у висков, которую завязывали на затылке. На византийских и древнерусских иконах концы тороков у ангелов видны из-за ушей.
«ТОРОК (слав. - ремень) (мн. ч. - тороки или тороци), слухи - белая повязка на челе ангела с развевающимися концами - символ постоянного слушания ангелами воли Бога».

УШИ это «УСЫ», или

Ухо правое - Пятые Врата
Ухо левое - Шестые Врата

Сравните изображения:

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка

6

Похоже, с ВЕЩЕЙ КАУРКОЙ кое-что прояснилось, см.  Лики ВРЕМЕНИ: Хронос, Кайрос и Янус

Сивка-бурка, вещая каурка

7

Администратор написал(а):

Дураки, скоморохи, шуты


Арлекин

К концу XVII в. относится характерное сообщение о происшествии, случившемся на Оби на судне экспедиции посланника И. Идеса: по его словам, пришедшие остяки увидели нюрнбергскую игрушку – медведя с заводным механизмом. «Когда накручивали пружину, медведь бил в барабан, качал головой из стороны в сторону и закатывал глаза… Как только остяки увидели это, они сейчас же совершили все обычные для верующих обряды, стали из всех сил танцевать в его честь, мотать головами, свистеть и шипеть. Они приняли эту игрушку за настоящего… шайтана и говорили: «… Будь у нас такой шайтан, мы бы его всего обвесили соболями и черными лисицами». Они спросили также, не продадим ли мы им эту вещь…» [Идес, Бранд, 1967, с. 99]. Другой участник экспедиции, А. Бранд, вспоминал этот случай несколько по-иному: остякам показали несколько игрушек с заводным механизмом, в их числе оказался барабанщик, который бил палочками по барабану, поворачивал голову и закатывал глаза. Когда «барабанщик доиграл, остяки… начали чмокать губами, бить себя по голове, бросаться на землю и почитали его как…  своего шайтана… Затем им был показан такой же медведь, который стоял на задних лапах и бил в барабан… И этому медведю остяки оказали божеские почести, но … дали понять, что им больше по душе … барабанщик. Они… попросили отдать им барабанщика… за … большие деньги» [Там же, с. 115].
В XIX в. «инородцы стали приобретать у зырян и русских простые детские игрушки и признавать их за изображения богов»; подобные вещи делали на заказ или покупали на Ирбитской ярмарке [Гондатти, 1888, с. 7, 16]. К концу XIX в. относится сообщение о том, что один из представителей мансийской семьи Бахтиаровых в верховьях р. Лозьва просил этнографа И.Н. Глушкова привезти оловянную или вообще металлическую фигурку лошади, необходимую вогулам для молений [Глушков, 1900, с. 72].
Для обозначения собственных богов ханты и манси чаще всего использовали приобретенные у купцов фигурки антропоморфов, всадников, коней, медведей, лягушек и птиц.
Антропоморфы. В фондах Тобольского музея хранится детская медная игрушка «арлекин» (ТМ КП 16169, поступила в 1898 г .), она изображает человека в китайской цилиндрической шляпе, к рукам и туловищу приделаны бубенчики круглой формы. Согласно музейной описи, «арлекин» употреблялся остяками в качестве идола [Дунин-Горкавич, 1911, с. 47] (рис. 1). «Старинная деревянная русская кукла», использовавшаяся для избражения семейного духа-покровителя обских угров, находится в фондах МАЭ (колл. № 1864-18) [Прыткова, 1971, с. 101].).

Сивка-бурка, вещая каурка
Арлекин, остяцкий идол

В Ясунте дух-покровитель манси Хозумовых был выполнен в виде большой антропоморфной фигуры: туловище представлено синим халатом, голова – свернутым красным платком с надетым поверх шлемом. Внутри халата в сиреневом платке была завернута серебряная с позолотой статуэтка, изготовленная в Тобольске в начале XIX в.: мужчина в колоколовидной шапке, сюртуке с высоким воротником, широким поясом и штанах; руки согнуты в локтевых суставах, левая поднята вверх, правая опущена к бедру. Данная поза и расположение рук напоминают движения мужчин, исполнявших на медвежьем празднике пляску богатырей. Шапка могла быть понята как шлем, серебряный же (по сути священный) облик фигурки, видимо, не оставлял сомнений у манси, что перед ними предок-богатырь. Таким образом, внешняя схожесть и материал, из которого была изготовлена статуэтка, позволили ей органично войти в состав культовой атрибутики манси. Еще одна серебряная тобольская статуэтка начала XIX в. в виде мужчины, стоящем на восьмиугольном основании, выполняла роль семейного духа покровителя хантов р. Полуй; фигурка была одета в миниатюрный серебряный парчовый халат и поверх него в несколько суконных халатов [Бауло, 2004, с. 74]. В пос. Суеват пауль Свердловской области в чемодане[2] на чердаке старого дома была обнаружена фарфоровая статуэтка танцующей девушки в одежде из семи платков; по косвенным данным фигурка могла ассоциироваться с обликом Калтась-эквы, главного женского божества манси [Окно, 2003, с. 81] (рис. 2) [3] . В Хурумпауле в сундук была положена стеклянная новогодняя игрушка в виде девушки в сарафане; назначение ее неизвестно (ПМА, 1985).

Сивка-бурка, вещая каурка
Фарфоровая статуэтка танцующей девушки – один из обликов мансийской богини.

Практика использования игрушек в ритуальных целях описана и у северных селькупов: шаман Н.А. Агичев, проживавший в 1954 г . на оз. Вынга-Пур в Пуровском районе, устроил недалеко от своего жилища святилище, где под лиственницей стояли несколько деревянных изваяний мучивших его духов. Позже к ним прибавились купленные в магазине детские куклы, ставшие для него также вместилищем духов. Выезжая в районный центр пос. Тарко-Сале или в пос. Харампур, он возил их с собой в лодке [Прокофьева, 1981, с. 45–46].

Ссылка

Иванка написал(а):

Этимологию слова ″Quenya″ Толкин подробно разобрал в эссе ″Quendi & Eldar″30). В частности, оттуда известно, что это слово восходит к древнейшей основе KWE (связанной с речью), а от нее – к производной KWENE,


На изображениях Арлекино мы видим что-то у него в руках, что это? Планка, рейка?
Какое отношение планка имеет к Арлекину, позволяет прояснить следующее место в заметке Исаака Дизраэли  "Персонажи пантомимы" из его знаменитых "Литературных курьёзов":

"Д-р Кларк обнаружил лёгкий меч-планку (light lath sword) Арлекина , что доныне оставался загадкой в моих самых усердных изысканиях, среди тёмных мистерий древней мифологии! С равным изумлением и любопытством мы узнаём, что современная пантомима берёт своё начало из языческих мистерий, что Арлекин - это Меркурий с его коротким мечом... или жезлом "кадуцеем", позволявшим ему становиться невидимым и перемещаться из одного места на земле в другое". (Перевод А.Бабикова)

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

8

Foxes написал(а):

рукам и туловищу приделаны бубенчики круглой формы.


Foxes написал(а):

Арлекин - это Меркурий с его коротким мечом... или жезлом "кадуцеем"


Меркурий был глашатаем.

ГЛАШАТАЙ - происходит от глас (голос), далее от праслав. *golsъ, от кот. в числе прочего произошли: ст.-слав. гласъ (др.-греч. φωνή), русск. голос, укр. го́лос, белор. голас, болг. глас, сербохорв. гла̑с, словенск. glas, чешск. hlas, польск. głos, в.-луж. hłós, н.-луж. głos. Образование на -so аналогично лит. gar̃sas «звук», др.-инд. भाषा (bhāṣā) «речь, язык», лит. bal̃sas «голос»: bìl̃ti «заговорить»; ср. к. голого́лить. Ср. осет. ɣalas «голос», далее, др.-исл. kalla «кричать, говорить», ирл. gall (*galno-) «знаменитый», кимрск. galw «звать, призывать».

ГЕРОЛЬД - "владеющий копьем" (герм.)
Геро́льд (от лат. heraldus — глашатай или от нем. «herald») — глашатай, вестник.

Средневековые шуты часто наряжались в желтое. Шуты всегда носили при себе посохи с желтыми бубенчиками — символ плодородия. Использование бубенчиков в качестве символа плодородия уходит своими корнями в древние тотемные церемонии. ("Символика цвета в различных культурах").

Посох страннический пилигрима, бордрн, или БЕРДУН.

Словарь Фасмера:
Бордун "вид меча", устар., др.-русск. брьдоунъ – только в цслав. текстах (Срезн. I, 184), сербск.-цслав. брьдунь – то же. Миклошич (Mi. EW 10) сравнивает со ср.-лат. bordonus "посох паломника", сюда же ст.-франц. bordon "длинная палка", откуда ср.-в.-н. burdun (см. Суолахти, Franz. Einfl. 2, 73); затруднение представляет отклонение знач. Еще труднее объяснить русск. слово из нем. Barte "топор, секира" и родственных, вопреки Преобр. 1, 23. 

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
Глашатаи и герольды

Отредактировано Иванка (2014-03-07 19:52:20)

9

Да, красотища, вот поворот-то, Арлекин с кадуцеем, найти бы ещё этому подтверждение. А вот что пишет Кеннет Райнер Джонсон в книге "Феномен Фулканелли. Тайна алхимика XX века":

"Одинокий бродячий суфийский Учитель — вспомним, он с равным успехом мог быть иудеем, христианином или даже буддистом, поскольку суфии воспринимали сущность любой религии, — нередко был одет в лоскутное одеяние и нёс в руке посох. Речь свою он пересыпал парадоксальными сентенциями, которые непосвящённым могли показаться простой буффонадой и шутовством. На самом же деле они должны были направить мысль в ином направлении, задать новый ассоциативный ряд, подобно, казалось бы, лишённым всякой логики коанам дзен-буддизма.

Сшитое из лоскутов одеяние и деревянный посох со временем эволюционировали в разделённый на четыре четверти разноцветный костюм и жезл с привязанным к нему пузырём — атрибуты шута и арлекина. Само по себе слово «арлекин» происходит от арабской игры слов, означающей либо «великую дверь», либо «сбивчивую речь». Это aglaq, во множественном числе — aghlaqin, которое произносится как «арпакин». Арабский эквивалент слова «путь» также происходит от корня, имеющего следующие альтернативные переводы: в форме арк'а — «дурак», в форме ракуа' — «безумный» и в форме ру'ат — шахматная доска. Это последнее значение очень важно в связи с шахматным рисунком полов в некоторых местах собраний дервишей, а также в масонских храмах".

Сивка-бурка, вещая каурка

Цветные витражи в розах (носящих название Rota) на порталах это те же самые одежды Арлекина. Ну и ещё Джокер, с английского буквально шутник, карта заменяющая собой все, все остальные.

Сивка-бурка, вещая кауркаСивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
The Fool

10

Сивка-бурка, вещая каурка
Рисунок к пьесе «Арлекин, галантный посланник» (1685)

11

Foxes написал(а):

Цветные витражи в розах (носящих название Rota) на порталах это те же самые одежды Арлекина.


Да. И как мы знаем, Сэм женился на Рози КРОТТОН, у которой ещё ленточки в волосах развеваются на ветру...

Сколько всего мы выжали из Арлекина, но и этого мало! Давай-ка зайдём ещё с одной стороны (противоположного входа, тем более, что арабы читают справа налево), коль уж мы оказались в СИВКЕ да ещё и в БУРКЕ!

АРЛЕКИН (ХАРЛЕКИН) - НИКЕЛ-РА(й)Х

Ага, св.Николай, или Дид Мороз(ко)!  У Морозко - волшебный посох. Морозко - СЕДОЙ(АЯ). СИВКА.

Иванка написал(а):

Бордун "вид меча"


Пришлось покопать:

- славянское бёрдо, бёрда — «гребешок для ткачества», «деталь ткацкого станка» (бердник — мастер, делающий бёрдо);

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка - нить снуёт туда-сюда

- славянское бе́рдо — «возвышенность, холм, гора», а также «пропасть, обрыв», иногда «изгиб»;
- славянское бердун (брьдоунъ, брьдунь) — «вид меча»;
- польское berdysz — берды́ш, «боевой топор с закругленным в виде полумесяца лезвием» (возможно, имеет общее происхождение с бе́рдо в значении «изгиб»).

Сивка-бурка, вещая каурка

- бардо (в буддизме) — "между двумя", временное состояние, промежуток между смертью и новым рождением.

- бурдоны (тянущиеся звуки) см. 9 + 1: МУЗЫ и МУСАГЕТ Бурдон ср. с "бурдюк".

Берендей, согласно народным поверьям, медведь-оборотень. Мёдвед БУРЫЙ. БУРКА.

Вспоминается "Король-олень", Тарталья-Дерамо (болван-дурак), а также отнюдь не литературный персонаж, а историческая личность, овеянная легендами, - Всеслав Полацкий, который "из Киева добегал до Тьмутаракани", т.е. сигал в

Foxes написал(а):

«великую дверь»


Интересно, что у К.Гоцци в заклинании, с помощью которого совершается "переход" в шкуру оленя, нет слова БРОД, а в фильме "Король-олень" благодаря трактовке В.Коростылёва - есть!

ТАНЕЦ с МЕЧОМ см. Карло Гоцци. Комедия масок "Король-Олень"

Сивка-бурка, вещая каурка

Отредактировано Иванка (2014-03-09 03:03:43)

12

Foxes написал(а):

"Одинокий бродячий суфийский Учитель — вспомним, он с равным успехом мог быть иудеем, христианином или даже буддистом, поскольку суфии воспринимали сущность любой религии, — нередко был одет в лоскутное одеяние и нёс в руке посох.


Именно так.

Сивка-бурка, вещая каурка
Портрет Хафиза кисти мастера  Махмуда Фаршчиана, современного иранского миниатюриста

Хафиз Шамсод-Дин Мухаммад (1320- ум. 792/1389)- - досл.: Мастер Солнце Религии, Хранитель, - т.е. Человек, знающий Кор’ан наизусть. Величайший Персидский поэт-лирик, Суфий, классик мировой литературы. Он жил, умер и похоронен в Ширазе.
Его произведения называют “Толкователем Тайн” и “Языком Невидимого”. За чувственными внешне стихами его Дивана кроется описание многих Суфийских переживаний. Его Диван используют как Учебное пособие, а простой народ пользуется им как Гадательной книгой, открывая его страницы наугад.
Дата его Смерти зашифрована в стихах, высеченных на его Гробнице в фразе “прах Мусаллы”, с Кодом, равным 791, что соответствует 1389 г. европейского Календаря.
Хафиз был Учителем Владык и любимцем народа.
Его творчество до сих пор оказывает ни с чем несравнимое влияние на Персидскую литературу.
[Идрис Шах. Суфизм, с. 411].
 
Послушай друг!
Утратил я
Среди людей себя.

Я чужд христианству,
Исламу я чужд,
Не индуист, не иудей и
Не варвар я.

Я четырех начал лишен,
не подчинён движенью сфер,
Мне чужды запад и восток,
моря и горы - я ничей.

Живу вне четырех стихий,
не раб ни неба, ни земли,
Я в нынешнем, я в прошлом дне -
Теку, меняясь, как ручей.

Ни ад, ни рай,
ни этот мир,
ни мир нездешний - не мои,
и мы с Адамам не в родстве - я не знавал эдемских дней.

Нет имени моим чертам,
вне места и пространства я,
Ведь я - душа любой души,
нет у меня души своей.

Отринув двойственность,
я вник в неразделимость двух миров,
Лишь на неё взираю я,
и говорю я лишь о ней.

Но скорбь, раскаянье и стыд
терзали бы всю жизнь меня,
Когда б единый миг провел в разлуке с милою моей.
Ты до беспамятства, о друг,
вином и страстью опьянён,
И в целом мире ничего нет
опьянения важней.

Слова любовные в небо метнул Хафиз. Мудрено ль,
Что там под пенье Венеры пустился в пляску Христос?

13

Иванка написал(а):

бурдоны


БАРД
(кельтск. bard, от bar - одушевление). Кельтские средневековые странствующие поэты и певцы гимнов.
(Источник: "Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка". Чудинов А.Н., 1910)

кельт. bard, от bar, одушевление. Певец битв и героев Скандинавии.
(Источник: "Объяснение 25000 иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с означением их корней". Михельсон А.Д., 1865)

народный поэт и певец древ. кельтов.
(Источник: "Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка". Павленков Ф., 1907)


Словарь Фасмера:

БАРД
"певец" (Пушкин), заимств. через англ. bard или франц. barde из ирл., гэльск. bard – то же.

Отредактировано Иванка (2014-03-08 15:46:10)

14

Да, Лаодика, в выделенной тобой фразе меня заинтересовало то, что раньше бродячий суфийский учитель был одет в лоскутное одеяло и нёс в руке посох, как и Арлекин, который носил костюм с многочисленными разноцветными заплатами, обозначавшими бедность и скупость его обладателя. (очень сомневаюсь, что заплаты обозначали скупость – С.)

Иванка, посох Морозко - да! В сказках ещё была волшебная палочка, преимущественно у фей. Мы пока не можем утверждать, что именно было в руке Арлекина. Но, судя по рисунку к пьесе, что-то носилось в воздухе на счёт кадуцея.

Сивка-бурка, вещая каурка

Танец с мечом и жертвоприношение зайца очень даже по теме, эти картинки пригодятся к образу Арлекина/шута/скомороха, поскольку Арлекин был одним из многих слуг, деревенским простаком, говорившим на бергамском наречии. Его лупили, обманывали, но он был себе на уме и очень злой. Носил он чёрную полумаску с длинным носом, широкополую шляпу, широкие холщовые рубаху и штаны, которые по скупости латал чем попало. За поясом у него был деревянный меч, не спасавший его от тумаков. К концу 16 века Арлекин изменился и стал похож на шута. У него появилась шапочка, украшенная заячьим хвостиком или лапкой (символом трусости) никакой не символ трусости – С.), а иногда к ней пришивали бубенчики. Явная параллель со скоморохами на Руси.

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Танец с мечом. Миниатюра Микулина евангелия, XIV век, Новгород.
Танец с ведром и сосудом. Микулино евангелие, XIV век, Новгород.
Танец скомороха с ведром и чашей. Псалтирь XIV века, Новгород.

В новгородской Псалтири того же XIV века, иллюстрированной другим мастером, те же танцы с чашами и ведрами исполняют скоморохи. Шапки скоморохов так же украшены листьями или перьями, как и шапки жрецов. Добавим еще, что на Руси скоморохи (наследники языческих жрецов) часто выступали с ручными обученными зайцами.

А вот и зайчик, играющий на волынке.

Сивка-бурка, вещая каурка
Hare with Bagpipe. detail Flemish c.1320-30.

Маска Арлекина.

Сивка-бурка, вещая каурка

Он носил маску черного цвета с огромным красным прыщом на лбу, похожим на чирей.

Глава из книги "Повседневная жизнь этрусков", Жак Эргон.

Игры Ферсу

На фресках из двух захоронений второй половины VI века среди сцен похоронных игр изображена странная схватка, одновременно являющаяся казнью и задолго возвещающая растерзание мучеников дикими зверями в римских амфитеатрах. На фреске из гробницы Авгуров{623} осужденного на смерть человека рвет разъяренный пес, вонзивший зубы в левую ногу несчастного. Тот практически обнажен, если не считать набедренной повязки, и на его теле видны многочисленные следы от укусов. Как бы он ни размахивал дубинкой в правой руке, на голову ему надет мешок, полностью закрывающий обзор, и он вынужден наносить удары вслепую. Шанс на спасение жизни у этого мнимого Геркулеса ничтожно мал.
Этот рисунок, до недавнего времени считавшийся единственным в своем роде, — не плод жестокой фантазии, а отражение ритуала. В гробнице Олимпийских игр, среди конных и гимнастических состязаний, о которых мы уже говорили, изображен такой же безнадежный поединок между человеком с завязанной головой и раздирающим его диким зверем{624}.
Конечно, в амфитеатрах Этрурии тоже устраивались сражения людей со львами и с медведями. «И удовольствие от этих праздников было бы неполным, — пишет Тертуллиан, — если бы дикие звери не раздирали человеческих тел»{625}. Но бестиарии были, по меньшей мере, вооружены, и хотя чаще всего сражаться им приходилось обнаженными или в легкой одежде, они хотя бы могли следить за своим противником и пытаться увернуться от него, обладая свободой движений.
За этим же человеком стоит в позе арбитра кулачного боя, проходящего по соседству, распорядитель этой жестокой игры. Одновременно внимательный и отстраненный, он не только подстерегает скорый исход схватки, но и держит не внатяг в поднятой левой руке поводок, привязанный, вероятно, к ошейнику собаки, а заодно обвивающийся вокруг шеи, руки и ноги человека, ограничивая его движения.
У него совершенно невероятный наряд, по которому его можно узнать в других местах и в других ситуациях: на противоположной стене гробницы Авгуров он бежит со всех ног от противника, оставшегося невидимым{626}; в гробнице Олимпийских игр он изображен по пояс в конце дорожки, по которой несутся колесницы, и его нечеловеческий рост подобен росту богов; наконец, в третьей гробнице, современной двум предыдущим и получившей название гробницы Полишинеля (позднее мы узнаем, почему), именно он, правда, в несколько ином одеянии, шествует легкой походкой, размахивая руками{627}.
Прежде всего, он, несомненно, в маске: его голову скрывает какой-то колпак вроде картонного фригийского шлема с поднятым забралом, перьями по бокам и накладками на уши; поверх него на лицо надета темная полумаска, к которой прикреплена длинная черная борода. На фреске из гробницы Полишинеля этот головной убор похож скорее на остроконечную шляпу волшебника с помпоном на конце.
Костюм его не менее своеобразен: куртка и штаны по колено, только на одной из росписей в гробнице Авгуров на красную куртку нашиты маленькие кусочки светлой ткани, а на фреске из гробницы Полишинеля она в черно-белую клетку. Вот почему этот персонаж напомнил итальянским археологам неаполитанского Пульчинеллу, хотя его можно было бы назвать и Арлекином.
Наконец, чтобы окончательно поразить наше воображение, Полишинель из гробницы Авгуров дважды открывает нам свое имя: Phersu. А если лишить «Ферсу» придыхания, характерного для тосканского произношения, и снабдить уменьшительным суффиксом, то получится латинское слово persona, которое, собственно, и означает «маска». Затем слово приобрело значение «театральная роль», а позднее — «персона»: вот отправная точка невероятной семантической эволюции, которая проложила одну из главных дорог в истории цивилизации.
Итак, вначале был Маска, демон преисподней, имя которого близко к имени Персефоны (Phersipnai), правительницы царства мертвых и супруги Гадеса (Eita), — самый последний в ряду этрусских дьяволов в стиле Иеронима Босха, которые чуть позже, обзаведшись крючковатым носом, шевелюрой из змей, молотом для вышибания души и свитком судеб, населили под именами Тухулки, Харуна или Орка загробный мир фресок и погребальных урн. Просто поразительно, что уже с VI века до н. э. Ферсу играет роль непринужденного устроителя пыток, но порой убегает со всех ног под топот зрителей на погребальных играх, где комическое смешивается с ужасным. Это не так уж удивительно — ведь существует древняя связь между эмоциональной разрядкой, которую несет смех, и муками смерти, от которых он является надежной защитой. В программе погребальных игр Эмилия Павла была, например, комедия «Гецира» Теренция. Уже на народных зрелищах в раннем Риме, испытавших влияние этрусской цивилизации, присутствовал бредовый и гротескный мир чудищ, пугал, людоедов и оборотней, приспешников… нет, не Сатаны, но почти: Ферсу — созданных, чтобы попугать и повеселить малых и больших детей. В конце процессии, каждый год проходившей в Большом цирке по случаю ludi maximi (Великих игр), толпа, замирая от сладкого страха, ожидала появления ужасных и смешных кукол, ridiculae formidolosaeque, среди которых были пьяная старуха и крикунья, издававшая пронзительные вопли, но больше всего аплодисментов срывал Мандукус (от слова mandere — «жевать»), широко разевавший огромную пасть и страшно скрежетавший зубами.
Через все позднейшие воплощения итальянской комедии тянется тонкая, но прочная нить, связывающая их с Ферсу. Апулей, перечисляя театральный реквизит своего времени, упоминает тунику мимов (centunculus), состоящую из множества сшитых лоскутов{630}. Но еще раньше одна ателлана Помпония была озаглавлена «Pannuceati»{631} от слова pannus — «кусок ткани» (вспомним куртку Ферсу). Эти pannuceati были не столько «оборванцами», как обычно переводят, сколько «арлекинами».
Мы только что упомянули об ателлане: это был жанр народного фарса, зародившийся в маленьком городке Ателла под Неаполем, в Кампании, испытавшей сильное влияние этрусков, и приобретший популярность в Риме. Однако постоянные действующие лица ателлан должны были носить маски. Первую латинскую ателлану поставил в конце III века до н. э. поэт Невий, родом из Капуи. Fabula personata (комедию масок) разыграли актеры, называемые Atellani, qui proprie vocantur personati — «их, собственно, и называют масками»{632}.
Эти персонажи-маски нам довольно хорошо известны{633}: Maccus — человек с огромными челюстями, Bucco — обжора, болтун и дурак, старик Pappus, горбун Dossennus. Имя последнего по происхождению явно этрусское. Пьесы, которые они оживляли своим остроумием, пересыпали крепкими словечками и непристойными шутками, носили преимущественно названия типа «Макка-кабатчик», «Макка-изгнанник», «Макка-солдат», «Макка-девственник». Иногда, в соответствии с сюжетом классической комедии «Два Менехма», появлялось два Макка или два Доссена-близнеца. Буккона был гладиатором и приемным сыном, Паппа — земледельцем и неудачливым женихом. Как не признать в них, несмотря на скудость данных, предков Арлекина, Скапена, Бригеллы, капитана Спавенто и капитана Матамора, которые позже, в эпоху Возрождения, вышли из Неаполя и покорили Лондон и Париж? Commedia dell'arte это понимала, почему и сделала родиной Полишинеля городок Ачерра в Кампании.

Девчонки, хорошо бы найти эти этруские фрески, если найдёте, поделитесь, пожалуйста.

15

Foxes написал(а):

Девчонки, хорошо бы найти эти этруские фрески, если найдёте, поделитесь, пожалуйста.


Столько ДОБРА в сундуке, что в ОГОРОДЕ ТАК И ПРЁТ. Сва, покидаю, что осилю, в ветку с книгой Наговицына, пущай там хранится (тем более, что множество иллюстраций из его же книги).

16

Сивка-бурка, вещая каурка
Бегство человека в маске.
VI в. до н. э. Тарквинии, Гробница Авгуров.

Жак Эргон написал(а):

на противоположной стене гробницы Авгуров он бежит со всех ног от противника, оставшегося невидимым{626}; в гробнице Олимпийских игр он изображен по пояс в конце дорожки, по которой несутся колесницы, и его нечеловеческий рост подобен росту богов; наконец, в третьей гробнице, современной двум предыдущим и получившей название гробницы Полишинеля (позднее мы узнаем, почему), именно он, правда, в несколько ином одеянии, шествует легкой походкой, размахивая руками.Прежде всего, он, несомненно, в маске: его голову скрывает какой-то колпак вроде картонного фригийского шлема с поднятым забралом, перьями по бокам и накладками на уши; поверх него на лицо надета темная полумаска, к которой прикреплена длинная черная борода. На фреске из гробницы Полишинеля этот головной убор похож скорее на остроконечную шляпу волшебника с помпоном на конце.


Сивка-бурка, вещая каурка

Жак Эргон написал(а):

На фреске из гробницы Авгуров{623} осужденного на смерть человека рвет разъяренный пес, вонзивший зубы в левую ногу несчастного. Тот практически обнажен, если не считать набедренной повязки, и на его теле видны многочисленные следы от укусов. Как бы он ни размахивал дубинкой в правой руке, на голову ему надет мешок, полностью закрывающий обзор, и он вынужден наносить удары вслепую. Шанс на спасение жизни у этого мнимого Геркулеса ничтожно мал.
Этот рисунок, до недавнего времени считавшийся единственным в своем роде, — не плод жестокой фантазии, а отражение ритуала. В гробнице Олимпийских игр, среди конных и гимнастических состязаний, о которых мы уже говорили, изображен такой же безнадежный поединок между человеком с завязанной головой и раздирающим его диким зверем


Но на картинке мешка на голове человека нет. Вот здесь даётся следующее описание изображения:

Еще один персонаж Загробного мира – Ферсу. На изображении Ферсу в могиле Авгуров присутствует собака (или волк). Подобные сюжеты встречаются также в гробницах Олимпиады и Пульчинеллы. На фреске изображена борьба человека с собакой, науськанной на него Ферсу. Человек в данной сцене,Clip (300x216, 19Kb) видимо, Геракл. В могиле Пульчинеллы Ферсу изображен убегающим. Есть основания полагать, что в случае победы человека над собакой, Ферсу осмеивался и изгонялся. К таким ритуальным действиям у этрусков относились театрализованные представления мифологических сюжетов, соответствующих проводимым праздникам, а также гладиаторские бои и травля людей собаками.
Н.К.Тимофеева указывает возможную параллель изображений с участием Ферсу и тем, что последний царь лидийской династии Гераклидов носил имя Кандаулес – "душитель псов" [«Этрусский Ферсу и лидийский Кандаулес. История и культура этрусков»]. Подобная связь вполне возможна, так как Гераклиды считали своим предком Геракла. Сам Геракл по греческой легенде сражался с адским псом Цербером. Поэтому, борьба человека с собакой на этрусских фресках могла отображать ритуальные игры, имитирующие бой Геракла с адским псом. По легенде, Геракл сражался с Цербером голыми руками, он душил пса – отсюда могло пойти почетное царское имя, отражающее один из эпитетов Геракла – "душитель псов".

Сивка-бурка, вещая каурка
Геракл с Цербером

17

Жак Эргон написал(а):

Итак, вначале был Маска, демон преисподней, имя которого близко к имени Персефоны (Phersipnai), правительницы царства мертвых и супруги Гадеса (Eita)


АИТА И ПЕРСЕПНЕЙ /ФЕРСИФАЙ

Аита (Aita, Eita) и Персепней (Phersepnei) - встречаются несколько вариантов написания имени данной богини. Мы используем оба варианта ее имени - Ферсифай и Ферсипней - боги Загробного мира, имели греческие аналоги Аида и Персефону.

АИТА

Бог Аита (Aita) - этрусский владыка Загробного мира, что следует и из того, что он изображался в короне и со скипетром. Иногда на фресках в этрусских гробницах его можно видеть с волчьим или собачьим скальпом на голове или шлемом в виде волчьей головы, например в гробнице Голини.
Из сравнительной мифологии индоевропейских и средиземноморских народов известно, что волк -пес - проводник в царство мертвых. Примером этому может служить хотя бы египетский бог Анубис.

Сивка-бурка, вещая каурка
Аита и Ферсифай на пиру в Загробном мире. Орвьето, около 350 г. до н.э.

Аита/Аид - обший персонаж греческих, этрусских и римских мифов. Древнегреческий Аид, скорее всего, бог догреческого происхождения. Его изображение встречается на троне в догреческих Амиклах (Paus., 3, 19, 4).

Греческий Плутон/Аита имеет атрибутом двузубец (вилы), как обозначение его вторым братом царя богов громовержца Зевса. Его имя означает "безвидный, ужасный" и соотносится с именем этрусского Аита.
Характерно, что вилы у славян связывались с древнейшими представлениями о хтоническом божестве Вие (см. повесть Н. В. Гоголя "Вий", написанную автором на основе народных преданий. Упоминание о Вие, также встречается в фольклоре). В более позднее христианское время вилы стали атрибутом хтонических, адских бесов и чертей. Между греко-римским Аитой/Аидом и славянскими хтоническими персонажами прослеживается еше одна интересная параллель. Аид имеет шлем, делающий его невидимым, наподобие шапки-невидимки русских сказок. Шапка-невидимка интересна тем, что герой русских сказок получает ее от хтонических персонажей, хозяев Хтонического мира: Бабы-Яги или Кощея Бессмертного. Подобные представления и атрибутика имеют древнюю единую основу у ряда народов, в том числе у этрусков и славян.
В эзотерическом исчислении двузубец олицетворяет число 2. Двойка в свою очередь - противопоставление одного другому, указание на своеобразный раздел Живого и Мертвого - Загробного мира.

ФЕРСИФАЙ

Богиня-царица Загробного мира Ферсифай (Fersifai) имела суровый облик. В гробнице Голини IV века до н.э. найдено самое раннее ее изображение: она изображена с судейским жезлом в руках. На фреске в могиле Орка Ферсифай имеет змей вместо волос, что сближает ее с богинями Гекатой и Медузой. В принципе Ферсифай может быть более поздней трактовкой образа Медузы и богини Мании, так как имеет с ними изобразительное и функциональное сходство. Такое предположение подтверждает еще один интересный факт: посредником в проведении учения о смене веков стал род Валериев, почитавший богов Дита и Прозерпину/Персефону, а первоначально тех же богов под именами Сорана и Феронии.
Идентификацию Феронии с Персефоной/Прозерпиной отстаивал Фр. Альтгейм, обратившийся к сюжету фрески Cometo, где первая выступает как супруга волкообразного бога смерти Аиты. В пользу близости Ферсифай и Феронии говорит этимология ее имени. Элемент "fer", который присутствует в имени этрусского бога смерти Fersy (ФЕРсу) и в имени богини Подземного царства - ФЕРсифай присутствует в имени богини ФЕРонии.
Кроме того, Варрон считал Манию эквивалентом Персефоны, из чего мы можем предположить идентичность трех богинь: Феронии, Мании и Персефоны/Ферсифай. Ранее указывалось на возможную идентичность перечисленных богинь с ипостасью богини Менрвы. Но вернемся к рассмотрению характеристик богини Ферсифай.
Для уточнения первичных функций и характеристик богини Ферсифай рассмотрим семантику ее имени и параллельные ей персонажи в близких мифологических системах.
Имя Ферсифай богиня могла получить из-за греческого и пеласгийского влияния. Ее имя является калькой имени греческой богини Загробного мира Персефоны.

Греческая богиня Персефона, которой соответствует Ферсифай, богиня негреческого происхождения, ее культ существовал еще в микенскую эпоху, что подтверждается строением ее имени, так как суффикс "SS" в ее имени характерен для языка догреческого населения Балканского полуострова, на что указано в работах А.И. Немировского* [*Немировский А.И., Харсекин А.И. Этруски. От мифа к реальности. М., 1983. С. 126.]. Персефона/Ферсифай скорее всего местное божество пеласгов. Греки отождествили ее с девой Корой, покровительницей урожая, исходя из того, что Персефона пеласгов тоже имела плодородные функции.
Известно еще одно имя этой многоликой богини. По преданию, греческому царю Загробного мира Плутону помогает вершить суд над душами дочь Матери-Земли - Деметры/Цереры, богиня растительности Персефона/Прозерпина/Ферсифай. Другое имя Персефоны/Ферсифай - Кора, что в переводе означает "девушка". Такое название связано с понятием чистоты.
Имя Прозерпины семантически связано с плодородием и происходит от значения "pro-servo" - "ползти вперед, высовываться, порождать, прорастать". Характерно, что семантически близкий корень имеется в слове "serpens" - "змея". В этом случае змеи в волосах и руках богинь Подземного царства не обязательно указывают на кару и гибель грешников. Змеи могли символически обозначать ростки и корни растений и олицетворять власть богини над животворящей силой земли. Характерно, что даже на короне египетского фараона присутствовала змея, а одной из его основных функций было обеспечение урожайности земель своего царства через посредство богов.

Такое количество имен и функций у одной богини не должно удивлять. Хорошо известен факт табуирования имени бога. Вместо его настоящего имени применялись различные эпитеты и характеристики, в том числе и во время богослужений. Профанизированное население и представители других народов считали, что под "разными на слух" именами понимаются разные божества. В то же время жреческие коллегии имели развитую космогонию и мифологию, где творение и существование Мира относилось в ведение очень незначительного количества богов, если не к одному Единому богу в разных его проявлениях. Примером этому может служить введение в Древнем Египте фараоном Эхнатоном культа единого солнечного бога Атона. Гнев жрецов при введении фараоном культа этого бога в первую очередь, вызвал факт разглашения тайны и нарушения всей храмовой культовой системы. Кроме того, в процессе исторического развития сходные мифологические персонажи разных народов под разными именами наслаивались друг на друга, и все это создало большую путаницу в атрибутике и наименовании богов.

Из книги Наговицына А.Е. "Мифология и религия этрусков."

18

Foxes написал(а):

Танец с мечом


Воинственные песнепляски с мечами были распространены по всей Европе. Восходя к языческим обычаям варварских племён, они кое где дошли до наших дней. Культовые танцы с оружием первоначально служили для магической защиты общины: отгоняя духов бесплодия, танцоры стимулировали весеннее возрождение растительности. В Балкано-Карпатском регионе перекрещивание мечей с целью дарования здоровья было одним из элементов врачующей магии. Пляски с мечами исполняли при феодальных дворах, где процветал культ оружия, а в деревнях – на рождество и масленицу.
Воин в сольной пляске с мечом и миндалевидным щитом выгравирован на серебряном браслете из киевского клада (конец XII – первая треть XIII в.) На другой створке браслета ему соответствуют фигурки танцовщицы и гусляра. Видимо имеются в виду игрища при княжеском или боярском дворе: в средние арочки створок вписан геральдический орёл – эмблема знатности и власти. В инициале новгородского Евангелия «пляска меча» связана с пиршественной темой: в левой руке танцор поднимает расписной кубок
В латинском манускрипте IX в. с произведениями римского поэта Пруденция два воина в конических шлемах, подняв мечи и прикрывая грудь щитами, вступили в показательное «сражение». Воинский танец сопровождается звуками рога. Рядом с музыкантом приплясывает женщина. На маргинальном рисунке XIV в. два бойца с мечами и круглыми щитами-тарчами, которыми рыцари пользовались только на играх и состязаниях, исполняют пляску в такт гнусавой музыки волынщика. Звон скрещиваемых клинков создавал активный шумовой ритм. После нанесения удара воины отскакивали друг от друга. Бой на мечах входил в программу военного обучения юных дворян.

Сивка-бурка, вещая каурка
Танец с мечами в деревне. 1570 г. Гравюра Иеронимуса Кока по рисунку Питера Брейгеля Старшего.
Хранится в Гааге.

На гравюре по рисунку Брейгеля Старшего групповая пляска с мечами происходит в центре деревенской площади с десятком ярмарочных лавочек. Она приурочена ко дню весеннего св. Георгия (23 апреля), ознаменованному спектаклем «борьба с драконом». Ближе к церкви, окружённой толпой зрителей, конный рыцарь-змееборец скачет навстречу бутафорскому дракону, изрыгающему огонь. У европейских народов праздник Георгия считали началом весны, днём первого выгона скота в поле. Обрядность в Георгиев день насыщена элементами магии плодородия и апотропеическими действиями: крестьяне катались раздетыми по озимым («чтоб хлеб родился высокий»), обходили поля с жертвенной едой и зарывали её на меже, обливались водой и собирали тёплую росу «от сглазу» и от «семи недугов». В тот же обрядовый комплекс входили пляски с мечами, призванные обеспечить удачу в новом хозяйственном сезоне. Поскольку в день Георгия козни нечистой силы представляли особую опасность, её отпугивали ударами клинков. Символично само число участников пляски. У Брейгеля танцуют 12 мужчин (из них один скрыт за фургоном?), что отвечает сведениям письменных источников. По описанию миннезингера Гоэли, в сакральном танце меча на пасху участвовало 12 юношей, разделявшихся на два круга. Девушка в центре каждого круга воспламеняла танцоров заклинательными песнопениями. В 1551 году в Уэльме 24 подмастерья, переодетых крестьянами плясали вокруг шута, прикасаясь мечами к его плечу. На рисунке Брейгеля крестьяне в одинаковых круглых шляпах и куртках, держа мечи горизонтально за рукояти и концы лезвий, бегут извивающейся цепью. Они построены так, что средний ряд, как под воротами проходит под мечами, которые поднимают танцоры двух внешних рядов ( в основе: побеждённая дружина шествует под скрещёнными мечами победителей – обряд, известный по русалиям южных славян?). Под коленями и на щиколотках плясунов подвязаны связки бубенчиков, звенящие при каждом шаге.

Сивка-бурка, вещая каурка

В.П. Даркевич "Народная культура средневековья"

19

Администратор написал(а):

Со скоморохами связывались всевозможные «глумы» и «кощуны», они олицетворяли «празднословие и смехотворение», «сатанинские песни и игры».


В. П. Даркевич
Пародийные музыканты в миниатюрах готических рукописей

Титания  Не хочешь ли ты музыки послушать,
Любовь моя?

Основа  О, что до музыки — у меня отличное ухо.
Ну что ж, пожалуй, сыграйте мне
что-нибудь на щипцах или на костяшках.

(Вильям Шекспир. Сон в летнюю ночь).

После выхода книги М. М. Бахтина смеховая пародийная сторона средневековой культуры привлекает пристальное внимание медиевистов, получает глубокое теоретическое осмысление. «Комическое снижение — существенное качество средневекового мировоззрения, столь же неотъемлемая черта отношения человека к действительности, как и тяга к возвышенному, священному».2)

Для понимания духовного мира людей той эпохи во всей его сложной противоречивости важный материал дает изучение черт комизма в изобразительном искусстве. Маленькие рисунки, в изобилии разбросанные на полях английских, фламандских и французских манускриптов конца XIII—XIV в., далеко не всегда обнаруживают смысловую связь с главной миниатюрой и прилегающим текстом. Тем не менее в них заключен насыщенный символический подтекст. В готической иллюстрации синтез смехового и серьезного (даже в пределах одной страницы) нередко озадачивал исследователей рукописной книги. Едва ли не каждому «серьезному» явлению в сфере мирского и священного художник находил «снижающий» пародийный эквивалент. В обществе, где закостенелые «ритуальные клише», казалось, были установлены от века, возникала и тенденция их осмеяния, теза рождала антитезу. Пародийное осмеяние входило в контекст серьезного, сакрального: шутливые сценки на полях украшают главным образом литургические книги. В травестирующем снижении высокого не усматривали профанации или кощунства, признанная свобода пародирования заходила очень далеко.

* * *

Эксцентрическое музицирование. В маргинальных бордюрах всесторонне отражена тема светской музыки. Многочисленные изображения жонглеров — профессиональных исполнителей — позволяют судить об устройстве и эволюции музыкальных инструментов, о месте нерелигиозной музыки в повседневной жизни. Зрителей и слушателей развлекали и музыкальные эксцентрики, которые пародировали и тем самым оттеняли «серьезные» номера. В руках смеховых дублеров в качестве инструментов начинали «звучать» самые, казалось бы, не подходящие для музицирования предметы.
Употребление предметов в несвойственной для них роли — один из приемов буффонной комики. Повседневные вещи как бы «обновляли», вводя их в иную сферу бытования, и тогда они получали неожиданное, смешное переосмысление. Фантастическое музицирование отвечало карнавальному мироощущению, когда как бы стирались привычные грани между предметами, все становилось неустойчивым, относительным.

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
Рис. 1. Эксцентрическое музицирование.
1 — Часослов. Северная Франция, начало XIV в. (Шантийи, Музей Конде. MS. 62, lat. 1423, f. 117);
2 — Часослов. Маастрихт (?), около 1300 (Лондон, Британский музей, Stowe, MS. 17, f. 38;

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
4 — Легендарий. Франция, конец XIII — начало XIV в. (БАН, F. 403, f. 152);
5 — Часослов. Фландрия, начало XIV в. (Кембридж, Тринити Колледж, MS. В. 11.22, f. 191 v.);

Сивка-бурка, вещая каурка
Рис. 1 (продолжение). 3 — Псалтырь. Фландрия, первая четверть XIV в.
(Оксфорд, Бодлеанская библиотека, MS. Douce 5, f. 164 v.);

Сивка-бурка, вещая каурка
Рис. 1. (окончание). 6 — Бревиарий Бельвилля. Париж, первая половина XIV в.
(Париж, Национальная библиотека, lat. 10483, f. 24 v.).

В качестве эксцентрических инструментов выступали воздуходувные мехи со щипцами-смычком (ил. 2, 1).3) На кузнечных мехах играли и плектром, как на лютне.4) Смычком служили грабли, которыми водили по виоле (под эту «музыку» женщина танцует — ил. 1, 1), по клюшке для игры в мяч (ил. 1, 4), хлебному снопу (ил. 2, 2)6) или челюстной кости.7) Трубами оказывались метлы и прялки.8) В качестве музыкального реквизита употребляли кухонную утварь: надев на голову котел, играли щипцами на рашпере или палкой на большой ложке-«виоле» (ил. 1, 3).9) Иногда смычок оборачивался кухонной ложкой, а виола — щипцами и даже большой рыбой (ил. 1, 5).10) На картине Питера Брейгеля Старшего «Битва Масленицы с Великим Постом» (1559, Вена, Художественно-исторический музей) карнавальными атрибутами ряженых из свиты жирной Масленицы служат сковороды и рашперы, из которых ножами извлекают режущие ухо звуки. В мир пародийной музыки включали животных и птиц. Во фламандском Часослове гибридный менестрель водит щипцами по петуху — партнеру жонглеров-эксцентриков. «Сладостной мелодии» вторит заяц-арфист (ил. 2, 4). В Часослове Иоанны Эвре (миниатюрист Жан Пюсель) пастушеская волынка превращена в «звучащую» собаку — метаморфоза поистине удивительная. Часто смычковым псевдоинструментом выступает большая челюстная кость (ил. 2, 3). На гравюре Питера Брейгеля Старшего игрок на ней иллюстрирует фламандскую пословицу: «Музыка богача всегда приятна, даже если он играет на челюсти животного».
Гротескные музыканты. Поля готических рукописей изобилуют гротескными существами с реальными или нелепыми инструментами. Иррациональный мир воодушевленно музицирующих гибридов и устрашающ и комичен одновременно. «Сюрреалистическая» нечисть, принимающая бесчисленные личины, увлекает и морочит обманной музыкой. Закатив глаза в экстатическом трансе, играет на воздуходувных мехах монстр с головой, похожей на чудовищный корнеплод (ил. 2, 1). Мехи как орудие бесов, которыми они раздувают адское пламя в композициях Страшного суда, связывают музыканта с духами тьмы. Томно склонился к виоле-снопу миловидный юноша, но ниже пояса — это животное со змеиным хвостом (ил. 2, 2). Тощий, с растрепанными волосами музыкант, надув щеки, изо всех сил дует в волынку. Нижняя часть его тела звериная, на ногах копыта, как у демона. Ему благоговейно внимает хвостатый уродец, готовый пуститься в пляс.

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
Рис. 2. Гротескные музыканты.
1 — Бревиарий. Аррас, начало XIV в. (Аррас, Муниципальная библиотека, MS. 229, f. 187 v.);
2 — Часослов. Франция или Фландрия, начало XIV в. (Брюссель, Королевская библиотека, MS. 9391, f. 113 v);

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
3 — Жак де Лонгьон. «Обеты павлина». Северная Франция или Фландрия, середина XIV в.
(Нью-Йорк, Библиотека Пирпонт Моргана, коллекция У. Глазье, MS. 39, G. 24, f. 40);
4 — Часослов. Маастрихт (?), около 1300 (Лондон, Британский музей, Stowe MS. 17, f. 92 v.);

Сивка-бурка, вещая каурка
5 — Легендарий. Франция, конец XIII — начало XIV в. (БАН, F. 403, f. 66 v.);

Сивка-бурка, вещая каурка
6 — Часослов Иоанны Эвре (миниатюрист Жан Пюсель).
Париж, между 1325 и 1328 (Нью-Йорк, The Cloisters. MS. 54. 1.2, f. 34 v.);

Сивка-бурка, вещая каурка
7 — «Великолепный Бревиарий Карла V». Париж, до 1380 (Париж, Национальная библиотека, lat. 1052, f. 7);

Сивка-бурка, вещая каурка
8 — Часослов Иоанны Эвре, f. 76.

Сивка-бурка, вещая каурка
Рис. 3. Гротескные музыканты в маргиналиях Часослова Иоанны Эвре (между 1325—1328) 1 — f. 54;

Сивка-бурка, вещая каурка
2 — f. 166;

Сивка-бурка, вещая каурка
3 — f. 174

Полулюди-полуживотные, самозабвенно предающиеся музицированию, и жутковаты и смешны. Дуэт зайца и юноши с петухом на первый взгляд — лишь озорная шутка художника, но из-под одежды музыканта выглядывает туловище дракона (ил. 2, 4). Некоторые гибриды кажутся порождением бредовых видений: таков трубач — немыслимая помесь человека, птицы, хищного животного и парусного корабля. Рядом другой абсурдный феномен — бородатый старик в колпаке со звериными лапами и «процветшим» хвостом. Из чудища «прорастает» музыкант с переносным органом-портативом (ил. 2, 7).

Неистощим на выдумку парижский миниатюрист Жан Пюсель — «мастер веселых кошмаров» (первая половина XIV в.). В его произведениях гибридные музыканты иногда преобладают в оформлении листа, не только занимая поля, но и вторгаясь в инициалы и построчные горизонтальные украшения. На л. 166 Часослова Иоанны Эвре с текстом молитвы святому Людовику выступает «пародийный ансамбль»: в инициале помещен монстр, играющий на треугольнике, над ним — мужчина со свистулькой, в построчных лентах — лютнист, извивающийся змеей, и музыкант с пузырем вроде меха волынки. На голове волынщика, гримасничая, балансирует акробат. На бордюре нижней части листа монахиня-арфистка с телом дракона услаждает слух гротескного клирика (ил. 3, 2).16) Причудливых игрецов объединяет буйная несдержанность жестов, самозабвенное увлечение безумными ритмами. На л. 22 козел играет граблями на челюсти, собака дует в кость, как в свирель, гибридный музыкант потрясает связками колокольцев.17)
В Часослове Иоанны Эвре гротескные монстры выступают в амплуа дрессировщиков животных. Под сценой Рождества Христова гибридный король с львиными лапами играет плектром на большой челюстной кости, а ученая собака танцует (ил. 3, 1).18) Под композицией «Суд Пилата» два лысых кентавровидных музыканта состязаются в силе своих инструментов. Правый дует в трубу с широким раструбом. Левый гибрид в качестве волынки использует живую собаку. Ее хвост служит для нагнетания воздуха, а одна из задних лап — трубкой с игровыми отверстиями. В собаках обеих композиций усматривают скрытую ссылку на стих 17 псалма 21, который прилагали к теме Страстей Господних: «Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои».19) В другой комедийной сценке Часослова «одушевленную» волынку дрессируют, как дворняжку. Скульптурная головка собаки — обычное резное украшение инструмента, но под его мехом различимы собачьи лапки. Двое крестьян, пораженные невиданным превращением, скачут, оживленно жестикулируя (ил. 2, 6).20) Жан Пюсель обладал безграничной фантазией: на л. 76 гибрид с человеческим торсом неистово колотит в барабан, а ручная обезьяна танцует вниз головой. Слева лысый старик с маленькой собачкой в руке глубокомысленно рассматривает животное (ил. 2, 8).21)
Чудовищные музыканты и дрессировщики — воплощение греховности ремесла гистрионов, которых объявляли «слугами Сатаны». На сильно поврежденной миниатюре французского Легендария (рубеж XIII—XIV вв.) из собрания Библиотеки АН СССР (Ленинград, [13] далее: БАН) в роли незадачливого хозяина строптивой собаки оказался демон с виолой: пес сладко спит, и все усилия рогатого музыканта заставить его танцевать напрасны (л. 183). Обескураживающая неудача искусного обманщика придает сценке тонкий комизм. В смятенном и потешном мире гротескных скоморохов привольно чувствует себя другой веселый бес на бордюре того же кодекса. Полевая «нежить» вносит свою лепту в адскую какофонию, водя граблями по снопу (ил. 2, 5). Здесь стоит вспомнить главу 17 «Симплициссимуса», в которой повествуется о том, как герой, попав на шабаш ведьм, услышал «диковинную гармонию»: «Скамья, на которой я прилетел, опустилась возле музыкантов, стоявших поодаль от того круга или хоровода; у некоторых из них заместо флейт, флейт-траверсов и свирелей были ехидны, ужи и гадюки, на коих они превесело гудели. Иные же стояли с кошками, которым они дули в задницы, перебирая по хвосту пальцами; и сие звучало, подобно волынкам. А другие водили смычками по конским черепам, словно по наилучшей дискантовой скрипке, а иные ударяли по коровьим остовам, какие можно видеть на живодерне, как по струнам арфы. Был среди них и такой молодец, который держал под мышкой суку; он вертел ей хвост, как рылейщик, перебирая лады на сосках. А к сему трубил дьявол через нос, так что раздавалось по всему лесу...».22)
Иногда гротескные меломаны расположены в определенной системе и в связи с контекстом приобретают различные смысловые оттенки.
Некоторые композиции построены по принципу символического параллелизма. На л. 24 (об.) Бревиария Бельвилля в основной миниатюре изображен Саул, угрожающий Давиду, в нижней части листа убийство Авеля Каином — примеры неправедного и преступного гнева (ил. 1, 6).23) Саул, одержимый нечистым, направляет копье в грудь юного пастуха под «демонское бешенство» волынщика, оседлавшего дракона. Сверху слетает монстр с поперечной флейтой. Его уши превратились в крылья летучей мыши (животное, посвященное дьяволу), а волосы стали дыбом, подобно языкам вечного пламени Сатаны. Рядом женщина со звериными лапами ударяет палкой по сковородке (?).
Пародийная музыка ассоциировалась с темой мирской суетности, с порочными «увеселеньями слуха и зрения», которым предавались и лица духовного звания. «Священники и священнослужители не имеют права присутствовать на каких бы то ни было зрелищах, на пирах или свадьбах. Они должны подняться и удалиться раньше, чем появятся фимелики, т. е. гистрионы, музыканты и мимы» (постановление Ахейского собора, 816). Из запретительного постановления графа Тулузского и папского легата (1233) следовало, что во время открытой распродажи монастырских вин монахини разрешали «входить в ограды особам нечистым, нечестивым, как-то: скоморохам, гистрионам, игрокам в кости, сводням и непотребным женщинам».24) На маргинальном рисунке фламандского Часослова (ок. 1300) представительный монах играет прялкой-смычком на [14] воздуходувных мехах, а босоногая монахиня (?), подоткнув подол и расставив руки в стороны, пустилась в пляс (ил. 1, 2).25) В Часослове Иоанны Эвре гибрид в монашеском облачении играет на воздуходувных мехах плектром (инициал). Его слушает монашек с раскрытой книгой. В украшении строки музыкант-рептилия перебирает струны псалтири. В верхнем правом углу женщина-полуживотное (персонификация Luxuria?) глядится в зеркало — атрибут тщеславия и самовлюбленности.26) Во фламандской Псалтири игроки на кухонных принадлежностях сопутствуют обезьяне (в инициале) — аллегории грубой чувственности (ил. 1, 3). Обезьяна-певица, аккомпанирующая себе на челюсти животного, выступает менестрелем любовной пары, играющей в шахматы.27) По челюсти водит щипцами прекрасная соблазнительница — сирена с рыбьим хвостом (ил. 2, 3).28) Очарование ее песен так же обманчиво, как и ее инструмент. В другой рукописи искусительница в облике женщины-птицы играет граблями на виоле.29)
Если гротескные музыканты олицетворяли «непристойные и срамные игры», то небесную гармонию воплощал песнопевец Давид — пророк и праотец Христа. Предполагаемый автор псалмов, в которых средневековый человек находил нормы жизненного поведения и совершенной морали, пользовался репутацией поэта и «композитора»: он сумел расслышать и запечатлеть вселенскую мелодию небес, славословящих творца. Давида почитали покровителем музыкантов и вокалистов. Противопоставление псалмопевца пародийным исполнителям находим в английской Псалтири начала XIV в. В инициале «Е» к псалму 80 Давид вызванивает молоточками на колокольчиках. Бордюр занимают гибридные создания с трубами, флейтой и барабаном. Благочестивому арфисту противостоит демонская сирена с портативом, галантному виелисту — разнузданный волынщик.30) Композицию в целом можно воспринять и как пародийный эквивалент псалма: «Радостно пойте Богу... возьмите псалом, дайте тимпан, сладкозвучные гусли с псалтирью, трубите в новомесячие трубою, в определенное время, в день праздника нашего» (псалом 80, 2-4).

Сивка-бурка, вещая каурка
Рис. 4. Животные-музыканты.
1 — Псалтирь. Англия, начало XIII в. (Лондон, Британский музей, Lansdowne MS. 420 f. 12 v);

Сивка-бурка, вещая каурка
2 —«Роман об Александре». Брюгге, 1338—1344 (Оксфорд, Бодлеанская библиотека, MS. 264, f. 81);

Сивка-бурка, вещая каурка
3 — Псалтирь Горлестона. Восточная Англия, около 1310—1325 (Лондон Британский музей, MS. 49622, f. 116 v.);

Сивка-бурка, вещая каурка
4 — Псалтирь Горлестона, f. 82;

Сивка-бурка, вещая каурка
5 — Латинская Библия. Фландрия, первая половина XIV в.
(Брюссель, Королевская библиотека, MS. 9157, f. 1);

Сивка-бурка, вещая каурка
6 — Жан Фруассар. «Хроники». Бургундия, вторая половина XV в. (Лондон Британский музей, MS. Harl. 4379);

Сивка-бурка, вещая каурка
7 — «Роман об Александре», f. 20 v.

Сивка-бурка, вещая каурка
8 — Псалтирь. Англия, конец XIII в. (Кембридж, Музей Фицвильям, MS. 2 — 1954, f. 158).

Морализаторский и пародийно-смеховой аспекты в образах гибридных музыкантов неразрывно слиты. Декор л. 174 Часослова. Иоанны Эвре с молитвой святому Людовику отражает прием смехового дублирования. Как известно, с каролингской эпохи боговдохновенного певца Давида изображали на заглавных листах псалтирей, а с XII в.— в двухъярусном инициале «В» к псалму 1: «Веаtus vir...» («Блажен муж...»). В Часослове Иоанны Эвре произошла перестановка: Давида-арфиста в инициале вытеснил его пародийный двойник. Едва прикрытый плащом, лысый персонаж верхом на драконе явно «передразнивает» свой высокий прообраз (ил. 3, 3).31) Но эта фигура не только курьезна, но и зловеща: инициал оформлен в виде разверстой пасти ада, куда заключен исполнитель бесовских наигрышей. Под стать его окружение: гибридный волынщик (волынка — «греховный» инструмент), флейтист, сплавленный с драконом, обезьяна, «нечистый» змеевидный козел и эквилибрист с тарелкой на тросточке — все они затемняют разум и извращают волю человека.

Звери-музыканты.

В глубокой древности берет начало многоплановая тема животных-музыкантов, популярная в средневековье. В английской Псалтири XIII в. инициал «В» к псалму 1 представляет собой вариант вводной миниатюры (ил. 4, 1).32) Он занимает всю страницу и украшен 14-ю медальонами. Композиция в соответствии с содержанием псалма заключает идейную антитезу. Слева изображен Давид-арфист, в крупных угловых медальонах — фигуры пророков, т. е. «собрание праведных». В меньших медальонах ему противостоит нечестивое «собрание развратителей», которое представлено животными-гистрионами. В бурлескном «оркестре» осел играет на арфе (верхний медальон), козел — на виоле, животное с кошачьей мордой — на смычковом инструменте, обезьяна в капюшоне — на псалтири, кабан — на флейте Пана, заяц (?) — на тарелках. Дрессировщик выступает с обезьяной и белкой, баран жонглирует ножами.

На романских капителях музицирующие козлы, свиноголовые бесы и лисы воплощали греховные демонские соблазны, гибельные для смертных. Образ осла с арфой — олицетворение тщеславия и одиозного невежества — восходит к басне Федра и упомянут Боэцием в «Утешении Философией». Иногда самодовольный неуч образует бурлескный дуэт с обезьяной, львом или козлом — двойной моральный урок считали более действенным. Сидящий осел, который перебирает копытами струны, выдавая свой ужасающий рев за мелодичное пение, вызывал невольную улыбку. И клирики и миряне помнили старинную поговорку о незадачливом музыканте. Критикуя церковные школы, Абеляр писал Элоизе: «Те, кто теперь обучается в монастырях, до того коснеют в глупости, что, довольствуясь звуками слов, не хотят иметь и помышления о их понимании... такому чтецу по всей справедливости должны быть приложены изустные слова философа об осле с лирой».33) Псевдоученых монахов-проповедников с ослами-лирниками сравнивал Эразм Роттердамский.34) Глупость, бессильная осознать духовные вещи, принимала облик свиней-менестрелей, под музыку которых пляшут поросята.35)

С конца XIII в. «очеловеченные» животные-музыканты — распространенный мотив маргинальных иллюстраций. Смысловой акцент переносят в область пародии, усиливают комическое звучание сценок, косвенно связанных с практикой дрессировщиков. Вероятно, как в цирке наших дней, в репертуаре бродячих потешников были зайцы и свиньи-органисты,36) обезьяны-трубачи и медведи-волынщики, собаки с барабанами и дудками (ил. 4, 4).37) Звериные инструментальные ансамбли (ряженые актеры) музицировали на пышных придворных празднествах позднерыцарской Бургундии XV в. На огромных пиршественных столах водружали замки, где разыгрывали фантастические спектакли: кабаны несли гербы герцога и трубили в трубы, козы распевали мотеты, волки играли на флейтах, а ослы-вокалисты исполняли рондо.38) Обезьяны с тамбуринами тур за туром отплясывали зажигательный «танец мавров».39) [17]

Испанец Кальвете д'Эстрелья описал торжественную процессию в Брюсселе по случаю пребывания там Филиппа II (1547). Вслед за триумфальными колесницами двигался оркестр, «весьма диковинный по характеру и изобретению». Человек в медвежьей шкуре ехал в повозке, играя на органе с 20-ю трубами. В трубах сидели коты, хвосты которых были привязаны к клавишам. При нажатии на клавиши раздавалось жалобное мяуканье. Животные были размещены в таком порядке, что их вопли воспроизводили ступени хроматической гаммы. За органистом, забавно прыгая, следовали танцующие ряженые — обезьяны, медведи, волки и олени. Им аккомпанировали на лирах обезьяны, запертые в клетку. Эта мифологическая группа изображала спутников Одиссея, превращенных в животных волшебницей Цирцеей.40)

Стремление к созданию комико-иронических дублеров возвышенных образов ярко сказалось на первой странице фламандской «Латинской Библии» XIV в. (ил. 4, 5).41) Романтические ритуалы рыцарства предстают в пародийно-травестирующем облике. Обезьяна-пересмешница в роли лекаря внимательно исследует содержимое уринала. На турнире сражаются зайцы верхом на собаках. Спонтанная веселая фантазия бьет через край в нижнем бордюре, где галантные сценки перемежаются гербовыми щитами. Юный охотник с соколом на перчатке церемонно прощается с дамой, ласкающей собачку. Донна награждает венком коленопреклоненного поклонника. Возлюбленные сомкнули объятия под игру виелиста, рядом — плясунья с кастаньетами. Буйный безоглядный праздник животных под маргинальной рамкой воспринимается как смеховая параллель придворным развлечениям. Бал на лужайке открывает собака с чашей и бутылью в лапах. Рядом с ней трубят обезьяны-герольды, длиннорогий козел-менестрель перебирает струны лютни. Ослы, козлы и собаки увлеченно играют на всевозможных инструментах. Один пес, задрав морду и подвывая в музыкальном экстазе, в такт музыке ударяет в бубен. Под оглушительные звуки «джаза», взявшись за лапы, дружно отплясывают собаки и зайцы вместе с обезьяной в чепце. Зайчишка-акробат демонстрирует свое мастерство. На щиколотках танцоров звенят связки бубенцов.

Осмеивает куртуазные нравы и одержимая духом музыки макака. В «Романе об Александре» ее игра на барабане и флейте сопутствует свиданию любовной пары, переданному иронически: вместо миловидного кавалера даму целует облысевший старик. Рядом девушка пустилась в пляс под музыку зайца-дудочника (ил. 4, 7).42) Поскольку обезьяна и заяц связаны с эротической символикой (заяц-зверек, посвященный Венере, означал чувственную невоздержанность),43) в рисунке различим морализаторский подтекст. В самом деле, массовые обезьяньи пляски зачастую далеки от благопристойности (ил. 4, 2). Во фламандских рукописях XIV в. макаки, охваченные стихией разнузданного танца, пародируют галантные рыцарские обычаи и утонченную любовь. На л. 106 «Романа об Александре» две пары влюбленных молодых людей и обезьяна танцуют, взявшись за руки. Правее три макаки пустились в пляс вместе с [18] волосатым «диким человеком». На л. 110 еще одна пародия на придворные забавы: под шумовой аккомпанемент барабана и колокольчиков дамы танцуют с кавалерами-обезьянами, одетыми в мужское платье, с ножами и кошельками на поясе. В датированной серединой XIV в. рукописи «Speculum historiale» доминиканца Винсента из Бовэ (1190—1264) подчеркнутому неприличию обезьяньей вакханалии отвечает неблагозвучие музыкального сопровождения: игра смычком на воздуходувных мехах. Макака-герольд, пританцовывая и не выпуская кувшина с вином, дует в трубу с геральдическими звездами на флажке. На кувыркающихся танцорах части мужского туалета: чепчик, капюшон с пелериной и длинным «хвостом», узкий подпоясанный жакет, башмаки. В нижней части бордюра обезьяна-охотник натравливает собак на кабана.44) В Псалтири, исполненной в Турне (1315), две обезьяны, натягивая капюшон на свою приятельницу, принуждают ее танцевать под волынку.45)

Обезьяны как партнеры в куртуазных развлечениях знати воспринимались не только в пародийно-комическом, но и в символическом плане. Их игрища воплощали чувственную распущенность: немецкий поэт Гуго фон Тримберг (1240—1313) в дидактической поэме «Renner» назвал «обезьяньей пляской» суету окружающего мира.46) В «Романе об Александре» эротическое начало подчеркнуто фигурой дикаря, образа стихийной необузданности, который танцует с обезьянами, родственными ему по духу. На фронтисписе кодекса 1334 г. четвероногие музыканты пытаются отвлечь ученого от его трудов.47)

Музицирующие обезьяны — выходцы из демонического мира преисподней. Во время масленичных оргий со студентами Фауст не раз вызывал этих волшебных животных. На пиру в великопостную среду он «поставил на стол музыкальный инструмент, тут вошла в комнату старая обезьяна и стала под его звуки отплясывать разные красивые танцы». На следующий день Фауст «наколдовал тринадцать обезьян, которые явились в комнату и там чудно паясничали, как никто еще не видал. Они прыгали друг на друга, затем взялись за лапы и стали плясать вокруг стола хороводом, а потом выскочили в окно и пропали». Затем ученый доктор снарядил сани в форме дракона, которые бежали сами собой. На хвосте дракона «уселись четыре волшебных обезьяны... одна из них дудела в дуду» («Народная книга о Фаусте», XVI в.).48)

Дурной славе «грязного» животного, образа «выродившегося» человека, способствовали дрессировщики, которые обучали зверьков гримасничать и бесстыдно жестикулировать. Сидя верхом на собаках, гротескные всадники в доспехах пародировали рыцарские турниры (свидетельство английского ученого Александра Неккама, XII — начало XIII в.); они «владели» струнными, духовыми и ударными инструментами. В английской Псалтири Тенисона (около 1284) одна из обезьян, увлеченно танцуя, играет на волынке, вторая жонглирует тарелками. Им аккомпанирует музыкант с виолой.49) Веселый спектакль дают двое гистрионов в Псалтири Ратленда (середина XIII в.): под гудение волынки и щельканье кастаньет [19] лихо отплясывает макака в плаще.50) Маленькие «человечки» имитировали трюки своих хозяев и даже менялись с ними ролями, например «заставляли» их выполнять акробатические стойки.51) Они играли на волынке, флейте, барабане, а девушки плясали.52)

Придворных музыкантов и дам-инструменталисток пародировали и другие животные. В «Книге сокровищ» Брунетто Латини (Франция, начало XIV в.) заяц-лютнист «передразнивает» трубящего герольда (л. 11).53) Ролью менестреля с виолой не брезгает даже царь зверей — лев (верденский Бревиарий, около 1304).54) На бургундской миниатюре XV в. свинья-арфистка вышагивает на ходулях. Она щеголяет в непомерно высоком головном уборе знатной дамы — эннэне с длинной прозрачной вуалью (ил. 4, 6).55) Экстравагантные женские моды вызывали нападки духовенства: в городах Франции и Фландрии монахи устраивали публичные сожжения эннэна.56)

Животные-музыканты выступали в качестве смеховых дублеров священных персонажей. Заяц с двойной флейтой вторит псалмопевцу (Псалтирь, Кентербери XIV в., л. 8).57) Обезьянка голубого цвета наигрывает на виоле зверям и птицам, завороженным проповедью Франциска Ассизского (маасская рукопись начала XIV в.).58) Забавные актеры не только пародируют высокое, находятся в оппозиции к нему: они же включены в великий хор божьих созданий, славящих творца. Шутливое не противоречит священному, комическое становится составной частью серьезного.

Для достижения комического эффекта иллюстратор нарушает естественный порядок вещей, создавая небывалый «антимир», «мир наизнанку», где перевернуты привычные отношения. То и дело звери-музыканты создают потешные перетасовки: охотничий пес и заяц в полном согласии играют на органе-позитиве (ил. 4, 3)59) или образуют дуэт волынки и портатива.60) Трубными звуками храбрый заяц вдохновляет льва61) или дразнит собаку.62)

В английской Псалтири XIII в. лис в монашеской рясе играет на арфе (ил. 4, 8).63) Лукавый зверь трактован в духе пародийного «Романа о Ренаре», где в одном из эпизодов он принял обличие жонглера, который тешит свадебных гостей игрой на виоле.64) Упав в кадь с желтой краской, лис настолько изменился, что при встрече с волком выдал себя за жонглера, ограбленного разбойниками.65) В одной из версий романа «знатный барон» — лис притворился умершим. В последний путь его провожала похоронная процессия, все участники которой радовались кончине зловредного плута. Волк Изенгрин исполнял на виоле бретонское лэ и мелодично играл на флейте, баран Бэллин звонил в колокольчики, бык бил в барабан, а обезьяны пели, подыгрывая себе на арфе. Заяц аккомпанировал на цитре синичкам.66) В маргиналиях английского Часослова (около 1300 — Балтимор, Уолтерс галерея, MS. 102) за погребальными носилками с Ренаром шествуют овца, звонящая в колокольчики, бык, дующий в сигнальный рог, лошадь с барабаном и флейтой, осел, играющий на флейте и колокольчике, собака-волынщица. В головной группе кот бьет палкой по прямоугольной пластине и какое-то животное играет [20] на флейте.67) В резьбе алтарных сидений собора в Бристоле с серией сцен из «Романа о Ренаре» медведь и волк, радуясь казни общего врага — лиса, танцуют под музыку обезьяны-барабанщицы.68) В эпосе о Ренаре на свадьбе короля-льва гостей развлекали обезьяны-менестрели Мартин и Монеке.69)

Прихотливое воображение авторов маргинальных рисунков наделяло музыкальным даром обитателей полей и лесов. Вышедшая из волн сирена танцует под музыку зайца с арфой,70) кролик-меломан, навострив уши, внимает белке-флейтистке, а равнодушная к красотам мелодии обезьяна со всех ног удирает от свиньи с волынкой, недвусмысленно выказывая ей свое презрение.71) Собака-трубач подает сигналы конному рыцарю и охотнику с арбалетом;72) белка-герольд возвещает о единоборстве двух гибридных уродов.73)

Звери-музыканты — один из «бродячих сюжетов» мирового фольклора: «животной сказки» (например, «Бременские уличные музыканты» братьев Гримм) или русской скоморошьей песни:

У нашего господина
Разыгралася скотина...
Овцы в донцы,
Сверчки в лучки,
Тараканы в барабаны,
Коза в синем сарафане,
Козел в липовых лаптях,
Козел муку мелет,
Коза подсыпает,
Козлины-то детки
В скрипочку играют,
А сорока-белобока
Под скрипочку пляшет,
А синица на полице
Ножками-то: топ-топ!
А сова-то на болоте
Глазами-то: хлоп, хлоп!

(Шуточная скоморошья песня Самарской губ.)74)

* * *

Гротескные музыканты в контексте декора страницы не подтверждают слишком прямолинейных выводов о «реалистических тенденциях» и «сугубо светской направленности творчества миниатюриста XIII—XIV вв.».75) Высокообразованные городские иллюстраторы вкладывали в свои «шалости» — «дролери» тонкие смысловые оттенки. В маргинальных бордюрах священное тесно связано со светским, серьезное и дидактическое — с комическим: одно пронизывает другое, образуя единый сплав. Без насилия над материалом почти невозможно провести четкие разграничительные линии. Веселая шутка художника не исключала скрытого поучения тем, кто пренебрегает христианскими заповедями: так проповедники наставляли свою паству, приводя примеры из области анекдота и басни.

В одном случае пародия и гротеск вдохновлены реальными жанровыми сценками (спектакли жонглеров), в другом — отражают влияние демонологии с ее сочетанием ужасающего и потешного, в третьем — заключают «моральный урок». Миниатюрист не останавливался перед созданием пародийных двойников почитаемых персонажей священной истории или беззлобно высмеивал куртуазные обычаи рыцарства. Нельзя забывать и о мощной фольклорной подоснове, постоянно влияющей на мастеров («звериный» эпос). Перечисленные иносказательные значения выступали не изолированно, [21] а в органической взаимосвязи и взаимодействии, переплетались друг с другом. Готические маргиналии впитали сложный комплекс идей. При их изучении непременно следует учитывать и символическую «многоплановость» одних и тех же иконографических мотивов.

«Художественный язык средневековья», М., «Наука», 1982 г

Статья по большей мере описательная, но несомненно представляет интерес. Таинственность маргиналий состоит в том, что они имеют особый, мгновенно узнаваемый стиль. Особенно были распространены с середины XII по середину XIV в.в., а потом исчезли. Удивляет и то, что они оказались на полях церковных книг, хотя имели, как казалось бы, площадный, гротескный характер, противопоставляя себя всему церковному. Так зачем же они были именно в церковных книгах? Многие исследователи проявляют интерес в этому вопросу, но однозначного ответа так и не найдено. (С.)

20

Сивка-бурка, вещая каурка
A blue man reading a book by the light of a lamp hanging from a hook attached to his hat.
Marginalia from a six-volume Gradual, tempera + gold leaf + ink on parchment, Italian, circa 1460-1480
(J. Paul Getty Museum, Los Angeles, ms. Ludwig VI 2).

Сивка-бурка, вещая каурка
Amusingly lewd and well-hung medieval marginalia. From Codex,
with gloss of Accursius, MS Canon. Misc. 495.

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
heracliteanfire: ‘Marginalia of the earliest known illustrated
example of a witch on a broomstick in the 1451 manuscript, Hexenflug der Vau...

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Рутландская псалтирь (Rutland psalter), 1250 г.
Blue Master, Bute Psalter (Псалтирь), Франция 1270 г.

Сивка-бурка, вещая каурка

Отредактировано Foxes (2014-03-12 13:05:31)

21

Пополним коллекцию "средневекового бестиария":

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка
                                                                                              Милюзина с зеркалом и гребнем

Давно мечтала повесить на какую-нибудь ветку всё это богатство:

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Сивка-бурка, вещая каурка Сивка-бурка, вещая каурка

Подписи (какие есть) будут позже. Подписи вставлять - это такая морока... Был бы у Иванки подмастерье - мечта! 
Многое ясно и без подписей, но в общем-то согласна с тобой, Сва: лучше, когда знаешь источник, - откуда ветер дует.  Кое-что потом заберу в ветку МИЛЮЗИНА, а пока пусть тут повисит.

Отредактировано Иванка (2014-03-13 13:25:43)

22

Ух ты! Иванка, только сейчас заметила! Красотища какая! Такие картинки притягательные, ну прямо спасу нет! Наверное, спецом так рисовали, что мимо, ну никак не пройти!  :)
Ааа, только хотела спросить, а чего не в ветку с Милюзиной. Буду с удовольствием рассматривать! В общем-то они же схожи с нашими лубками (дубок - лубок - лобок... нда) и играют видимо одну и ту же роль. Смех человеческий - великое дело! Некоторые пособники культа говорили, что смех - враг страха, коли смеющийся не боится дьявола, то ему и религия не нужна!А также сравнивали (или приравнивали) смеющегося человека с обезьяной, с её низменными потребностями, говорили смех искажает человеческие черты лица...


Вы здесь » КНИГА МАТЕРЕЙ » Русские народные сказки » Сивка-бурка, вещая каурка