КНИГА МАТЕРЕЙ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » КНИГА МАТЕРЕЙ » Потомки Русских Родов » БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ


БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Сообщений 1 страница 30 из 53

1

Открываю тему материалом о поэте Анатолии Жигулине - человеке высокой души, из лебединого стана Раевских... Посвящаю её светлой памяти Анатолия Владимировича.

Обратила внимание, что «Кавказского пленника» А.С.Пушкин посвятил Н.Н.Раевскому (младшему). Вот это посвящение:

            Прими с улыбкою, мой друг,
            Свободной музы приношенье:
Тебе я посвятил, изгнанной лиры пенье
            И вдохновенный свой досуг.
Когда я погибал, безвинный, безотрадный,
И шепот клеветы внимал со всех сторон,
            Когда кинжал измены хладный,
            Когда любви тяжелый сон
            Меня терзали и мертвили,
Я близ тебя еще спокойство находил;
Я сердцем отдыхал — друг друга мы любили:
И бури надо мной свирепость утомили,
Я в мирной пристани богов благословил.
            Во дни печальные разлуки
            Мои задумчивые звуки
            Напоминали мне Кавказ,
Где пасмурный Бешту, пустынник величавый,
Аулов и полей властитель пятиглавый,
            Был новый для меня Парнас.
Забуду ли его кремнистые вершины,
Гремучие ключи, увядшие равнины,
Пустыни знойные, края, где ты со мной
            Делил души младые впечатленья;
Где рыскает в горах воинственный разбой,
            И дикий гений вдохновенья
            Таится в тишине глухой?
            Ты здесь найдешь воспоминанья,
            Быть может, милых сердцу дней,
            Противуречия страстей,
Мечты знакомые, знакомые страданья
            И тайный глас души моей.
Мы в жизни розно шли: в объятиях покоя
Едва, едва расцвел и вслед отца-героя
В поля кровавые, под тучи вражьих стрел,
Младенец избранный, ты гордо полетел.
Отечество тебя ласкало с умиленьем,
Как жертву милую, как верный свет надежд.
Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем;
Я жертва клеветы и мстительных невежд;
Но сердце укрепив свободой и терпеньем,
            Я ждал беспечно лучших дней;
            И счастие моих друзей
            Мне было сладким утешеньем.

Такая дружба ДОРОГОГО стоит, не правда ли?

Перечтя посвящение, сняла с полки книгу поэта Анатолия Жигулина «Полвека боли и любви», открыла ее на стихотворении «Белый лебедь»…  Это стихотворение читала не раз, вот оно как есть, с эпиграфом:

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ

    Дворянский род Раевских, герба Лебедь,
    выехал из Польши на Московскую службу в
    1526 г. в лице Ивана Степановича Раевского.
    Раевские служили воеводами, стольниками,
    генералами, офицерами-добровольцами в
    балканских странах, боровшихся против
    османского ига.
       По энц. сл. Брокгауза и Ефрона, т. 51

Ян Стефанович Раевский,
Дальний-дальний пращур мой!
Почему кружится лебедь
Над моею головой?

Ваша дерзость, Ваша ревность,
Ваша ненависть к врагам.
Древний род!
Какая древность -
Близится к пяти векам!

Стольники и воеводы...
Генерал...
И декабрист.
У него в лихие годы -
Путь и страшен, и тернист.

Генерал - герой Монмартра
И герой Бородина.
Декабристу вышла карта
Холодна и ледяна.

Только стуже не завеять
Гордый путь его прямой.
Кружит, кружит белый лебедь
Над иркутскою тайгой.

Даль холодная сияет.
Облака - как серебро.
Кружит лебедь и роняет
Золотистое перо.

Трубы грозные трубили
На закат и на восход.
Всех Раевских перебили,
И пресекся древний род -

На равнине югославской,
Под Ельцом и под Москвой -
На германской,
На гражданской,
На последней мировой.

Но сложилося веками:
Коль уж нет в роду мужчин,
Принимает герб и знамя
Ваших дочек
Старший сын.

Но не хочет всех лелеять
Век двадцатый, век другой.
И опять кружится лебедь
Над иркутскою тайгой.

И легко мне с болью резкой
Было жить в судьбе земной.
Я по матери - Раевский.
Этот лебедь - надо мной.

Даль холодная сияет.
Облака - как серебро.
Кружит лебедь и роняет
Золотистое перо.
(1986)

Как стремительно и мощно раскручивается спираль памяти, вплетаясь личным в судьбы ушедших, в дали далей, которые оказываются совсем рядом, будто ты жил там, с ними, этими удивительными и прекрасными душами… А ведь судьба дарит такие возможности – соприкоснуться здесь и сейчас – наяву…
Пишу этот пост ЗДЕСЬ И ТЕПЕРЬ не только потому, что имела честь несколько раз общаться с поэтом Анатолием Владимировичем Жигулиным, последним из Раевских, но еще оттого, что лебединый зов всё сильнее в душе… Лебедия восКРЕСает скользящей по живой воде птицей неспешно-чинно и достойно… Словно стесняясь СВАей красоты, Прекрасное далёко невидимо но зримо возрождается не на людских жертвах, как хотелось бы чёрным, а на недоступной, неподвластной им высоте любовно-дружеских СВЯЗЕЙ живых и «мёртвых»…

Анатолий Жигулин умер десятилетие назад, на семьдесят первом году жизни. Тяжело больной, со стихами в груди… Судите сами о запасе жизненных сил благодаря «лебединой крови» в потомке «двух разгромленных сословий» Раевских-Жигулиных (дворянском и крестьянском): после того, как 18-летний студент Жигулин расстрелял из нагана портрет Сталина, он прошёл лагеря Сибири, Колымы, Бутугычага (урановые рудники, куда отправляли «смертников»). Вот из его автобиографии:
«В начале моей лагерной «одиссеи» был Озерный лагерь (лесоповал, строительство железной дороги Тайшет – Братск). Близ этих мест Иркутской губернии находится и село Олонки, где отбывал ссылку мой знаменитый предок. Такое вот совпадение!  И ЧАСТО ВИДЕЛСЯ МНЕ В СОЛНЕЧНОМ СИЯНИИ НАД ИРКУТСКОЮ ТАЙГОЮ КРУЖАЩИЙСЯ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ, словно с герба рода Раевских… Но «золотое перо» не разрешалось в лагере, не разрешался даже простой карандаш. Поэтому стихи приходилось сочинять без бумаги и заучивать их наизусть...»

Вот она, близость УШЕДШИХ и ЖИВЫХ, скрепленная силой РОКА и ПОЭЗИИ ("И от судеб защиты нет")… Замечу попутно, что за автобиографическую повесть «Черные камни» (1996) поэту Жигулину вручена Пушкинская премия… Дело не в ельцинской подачке, это намек на длящуюся во времени-пространстве связь Пушкин – Раевский… Современное свидетельство тому - лебединый герб Пушкиногорского района (Псковской области), стилизованный под лиру в виде двух лебедей.

И снова Жигулин о гусях-лебедях:

Летели гуси за Усть-Омчуг
на индигирские луга,
и всё отчётливей и громче
дышала сонная тайга.

И захотелось стать крылатым,
Лететь сквозь солнце и дожди,
И билось сердце под бушлатом,
Где черный номер на груди.

А гуси плыли синим миром,
Скрываясь в небе за горой.
И улыбались конвоиры,
Дымя зеленою махрой.

И словно ожил камень дикий,
И всем заметно стало вдруг,
Как с мерзлой кисточкой брусники
На камне замер бурундук.

Качалась на воде коряга,
Светило солнце с высоты.
У белых гор Бутугычага
Цвели полярные цветы...
1963

Русским родоначальником Раевских, от которого произошло шестнадцать поколений, был Степан Раевский, боярин Мстиславского удельного княжества; он владел поместьем «Раевщина» на р. Соже, поблизости от г. Мстиславля.

«По семейному преданию и указаниям польских генеалогов XVIII в. род Р. считается происходящим от Есмана (1-я пол. XV в.) из старинного польского рода Дуниных герба Лебедь. Степан Есманович († ок. 1490) был большим боярином у последнего удельного кн. мстиславского Ивана Юрьевича, а его сын, Иван Степанович Р., в июле 1526 вместе с кн. Федором Михайловичем Мстиславским выехал из Литвы к Вел. кн. Василию III».

«Некоторые Раевские происходят от Петра Дунина (сына Вильгельма Швено, датского дворянина, при дворе Эрика Темного, женатого на датской принцессе). Петр Дунин приехал в Галицкую Русь служить Перемышльскому князю Володарю в 1124 г., позже служил польскому королю Болеславу Кривоустому (Источник - "История" Татищева). Швено - вариант слова Лебедь по-датски. Все потомки Дуниных имеют родовой герб Лебедя. Имя Дунин происходит от польского слова Дунский, что значит – датчанин».

Общий Гербовник дворянских родов Всероссийской Империи дает следующее описание герба рода Раевских:
«Въ щитѣ имѣющемъ красное поле изображен серебряный Лебедь, стоящїй на травѣ и обращенный въ лѣвую сторону. Щитъ увѣнчанъ обыкновеннымъ Дворянскимъ Шлемомъ съ Дворянскою на немъ Короною, на поверьхности которой виденъ Лебедь. Наметъ на щитѣ красной подложенный серебромъ.
Фамилїи Раевскихъ, многїе Россїйскому Престолу служили Стольниками и въ иныхъ чинахъ, и жалованы были отъ Государей въ 7122/1614 и другихъ годахъ помѣстьями. Все сїе доказывается выписью съ отказныхъ книгъ, родословною Раевскихъ и свидѣтельством Калужскаго Дворянскаго собранїя, въ котором показано, что родъ Раевскихъ внесенъ въ родословную дворянскую книгу, въ 6ю ея часть, древняго дворянства» (Общїй Гербовникъ дворянскихъ родовъ Всероссїйскїя Имперїи, часть III, 1-е отделение.– Санктпетербургъ, 1797-1801, с. 55.).
В известной книге Александра Лакиера также находим описание этого герба: «Лабэндзь (польск. Łabęndź) в красном поле белый лебедь, у которого клюв и ноги означены золотом. В нашлемнике повторяется та же фигура. Эмблема эта, полагают, перешла в Польшу из Дании в правление короля Болеслава Кривоустого в 1124 г.» (А.Б. Лакиер. Русская геральдика. Книга II. Часть 4-я: Исторїя дворянскихъ гербовъ.– Санктпетербургъ, 1855, с. 440).
Параграф 91 того же издания содержит интересные исторические заметки о гербах польского происхождения:
«Нам кажется, что встречающиеся на них фигуры в своих многообразных сочетаниях могут быть по всей справедливости названы иероглифами идей, верований и преданий разных славянских народов: это-то качество и составляет коренное, существенное отличие их от эмблем рыцарских Западной Европы, от эмблем личных, не народных".

http://www.shumkov.ru/favorite/raevskie/
http://www.vgd.ru/R/raevsky.htm
http://www.evgeniyraevskiy.ru/files/arms.html

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
А.В.Жигулин. Фото 1954 г.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Герб рода Раевских

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Герб Дуниных-Борковских

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Герб Пушкиногорского р-на

2

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

- Где лебеди? - А лебеди ушли.
- А вороны? - А вороны - остались.
- Куда ушли? - Куда и журавли.
- Зачем ушли? - Чтоб крылья не достались.

- А папа где? - Спи, спи, за нами Сон,
Сон на степном коне сейчас приедет.
- Куда возьмет? - На лебединый Дон.
Там у меня - ты знаешь? - Белый лебедь...

9 августа 1918

3

Стихотворение «Андрей Шенье» также посвящено А.С.Пушкиным Н.Н. Раевскому, оно написано в мае-июне 1825 г. в Михайловском. Предметом стихотворения стала судьба казненного французского поэта Андре Шенье (1762—1794). Внутри самого стиха, в СВИТКЕ хранится завещание Пушкина…

              Ainsi, triste et сарtif, mа lyre toutefois
              S'eveillait...*

              Меж тем, как изумленный мир
              На урну Байрона взирает,
              И хору европейских лир
              Близ Данте тень его внимает,

              Зовет меня другая тень,
              Давно без песен, без рыданий
              С кровавой плахи в дни страданий
              Сошедшая в могильну сень.

              Певцу любви, дубрав и мира
              Несу надгробные цветы.
              Звучит незнаемая лира.
              Пою. Мне внемлет он и ты.

Подъялась вновь усталая секира
              И жертву новую зовет.
Певец готов; задумчивая лира
              В последний раз ему поет.

Заутра казнь, привычный пир народу;
              Но лира юного певца
О чем поет? Поет она свободу:
              Не изменилась до конца!

«Приветствую тебя, мое светило!
              Я славил твой небесный лик,
              Когда он искрою возник,
              Когда ты в буре восходило.
              Я славил твой священный гром,
Когда он разметал позорную твердыню
              И власти древнюю гордыню
              Развеял пеплом и стыдом;
Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,
              Я слышал братский их обет,
              Великодушную присягу
И самовластию бестрепетный ответ.
              Я зрел, как их могущи волны
              Всё ниспровергли, увлекли,
И пламенный трибун предрек, восторга полный,
              Перерождение земли.
              Уже сиял твой мудрый гений,
              Уже в бессмертный Пантеон
Святых изгнанников входили славны тени,
              От пелены предрассуждений
              Разоблачался ветхий трон;
              Оковы падали. Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство,
              И мы воскликнули: Блаженство!
              О горе! о безумный сон!
              Где вольность и закон? Над нами
              Единый властвует топор.
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари. О ужас! о позор!
              Но ты, священная свобода,
Богиня чистая, нет, — не виновна ты,
              В порывах буйной слепоты,
              В презренном бешенстве народа,
Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд
              Завешен пеленой кровавой:
Но ты придешь опять со мщением и славой, —
              И вновь твои враги падут;
Народ, вкусивший раз твой нектар освященный,
              Все ищет вновь упиться им;
              Как будто Вакхом разъяренный,
              Он бродит, жаждою томим;
Так — он найдет тебя. Под сению равенства
В объятиях твоих он сладко отдохнет;
              Так буря мрачная минет!
Но я не узрю вас, дни славы, дни блаженства:
Я плахе обречен. Последние часы
Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою
Палач мою главу подымет за власы
              Над равнодушною толпою.
Простите, о друзья! Мой бесприютный прах
Не будет почивать в саду, где провождали
Мы дни беспечные в науках и в пирах
И место наших урн заране назначали.
              Но, други, если обо мне
              Священно вам воспоминанье,
Исполните мое последнее желанье:
Оплачьте, милые, мой жребий в тишине;
Страшитесь возбудить слезами подозренье;
В наш век, вы знаете, и слезы преступленье:
О брате сожалеть не смеет ныне брат.
Еще ж одна мольба: вы слушали стократ
Стихи, летучих дум небрежные созданья,
Разнообразные, заветные преданья
Всей младости моей. Надежды, и мечты,
И слезы, и любовь, друзья, сии листы
Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни,
Молю, найдите их; невинной музы дани
Сберите. Строгий свет, надменная молва
Не будут ведать их. Увы, моя глава
Безвременно падет: мой недозрелый гений
Для славы не свершил возвышенных творений;
Я скоро весь умру. Но, тень мою любя,
Храните рукопись, о други, для себя!
Когда гроза пройдет, толпою суеверной
Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,
И, долго слушая, скажите: это он;
Вот речь его. А я, забыв могильный сон,
Взойду невидимо и сяду между вами,
И сам заслушаюсь, и вашими слезами
Упьюсь... и, может быть, утешен буду я
Любовью; может быть, и Узница моя,
Уныла и бледна, стихам любви внимая...»

Но, песни нежные мгновенно прерывая,
Младой певец поник задумчивой главой.
Пора весны его с любовию, тоской
Промчалась перед ним. Красавиц томны очи,
И песни, и пиры, и пламенные ночи,
Все вместе ожило; и сердце понеслось
Далече... и стихов журчанье излилось:

«Куда, куда завлек меня враждебный гений?
Рожденный для любви, для мирных искушений,
Зачем я покидал безвестной жизни тень,
Свободу, и друзей, и сладостную лень?
Судьба лелеяла мою златую младость;
Беспечною рукой меня венчала радость,
И муза чистая делила мой досуг.
На шумных вечерах друзей любимый друг,
Я сладко оглашал и смехом и стихами
Сень, охраненную домашними богами.
Когда ж, вакхической тревогой утомясь
И новым пламенем внезапно воспалясь,
Я утром наконец являлся к милой деве
И находил ее в смятении и гневе;
Когда, с угрозами, и слезы на глазах,
Мой проклиная век, утраченный в пирах,
Она меня гнала, бранила и прощала:
Как сладко жизнь моя лилась и утекала!
Зачем от жизни сей, ленивой и простой,
Я кинулся туда, где ужас роковой,
Где страсти дикие, где буйные невежды,
И злоба, и корысть! Куда, мои надежды,
Вы завлекли меня! Что делать было мне,
Мне, верному любви, стихам и тишине,
На низком поприще с презренными бойцами!
Мне ль было управлять строптивыми конями
И круто напрягать бессильные бразды?
И что ж оставлю я? Забытые следы
Безумной ревности и дерзости ничтожной.
Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный,

              Ты, слово, звук пустой...
                                                     О, нет!
              Умолкни, ропот малодушный!
              Гордись и радуйся, поэт:
              Ты не поник главой послушной
              Перед позором наших лет;
              Ты презрел мощного злодея;
              Твой светоч, грозно пламенея,
              Жестоким блеском озарил
              Совет правителей бесславных;
              Твой бич настигнул их, казнил
              Сих палачей самодержавных;
              Твой стих свистал по их главам;
        Ты звал на них, ты славил Немезиду;
              Ты пел Маратовым жрецам
              Кинжал и деву-эвмениду!
Когда святой старик от плахи отрывал
Венчанную главу рукой оцепенелой,
        Ты смело им обоим руку дал,
              И перед вами трепетал
              Ареопаг остервенелый.
Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь,
              Моей главой играй теперь:
Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный:
Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!
              Пей нашу кровь, живи, губя:
              Ты все пигмей, пигмей ничтожный.
        И час придет... и он уж недалек:
              Падешь, тиран! Негодованье
Воспрянет наконец. Отечества рыданье
              Разбудит утомленный рок.
Теперь иду... пора... но ты ступай за мною;
Я жду тебя».
                       Так пел восторженный поэт.
И все покоилось. Лампады тихий свет
              Бледнел пред утренней зарею,
И утро веяло в темницу. И поэт
              К решетке поднял важны взоры...
Вдруг шум. Пришли, зовут. Они! Надежды нет!
              Звучат ключи, замки, запоры.
Зовут... Постой, постой; день только, день один:
              И казней нет, и всем свобода,
              И жив великий гражданин
              Среди великого народа.
Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач.
Но дружба смертный путь поэта очарует.
Вот плаха. Он взошел. Он славу именует...
                       Плачь, муза, плачь!

* Так, когда я был печальным и пленным,
   моя лира всё же пробуждалась...

4

Предыстория создания одного стихотворения...

А.С.ПУШКИН

Изыде сеятель сеяти семена своя

     Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенные бразды
Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...

     Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.

Примечание.
При жизни Пушкина стихотворение не печаталось. Написано в ноябре 1823 г

pushkin.niv.ru›pushkin/articles/cyavlovskij/…

СТИХОТВОРЕНИЯ,
ОБРАЩЕННЫЕ К ДЕКАБРИСТУ В. Ф. РАЕВСКОМУ

В самый разгар следствия над декабристами, рассказывая о своих связях с ними, Пушкин в письме к Жуковскому от 20-х чисел января 1826 г. сообщал: «В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым». Не случайно Раевский здесь назван первым. Из всех лиц, с которыми приятельски общался поэт в Кишиневе, Владимир Федосеевич Раевский занимает исключительное место.
Характеристика взаимоотношений Пушкина и Раевского дана П. Е. Щеголевым в его известной работе о «первом декабристе»2. Характеристика эта основана преимущественно на воспоминаниях о Пушкине И. П. Липранди и стихотворениях Раевского3. Но последние использованы далеко не в той степени, как они того заслуживают, а в писаниях самого Пушкина Щеголев ничего не увидел прямо относящегося к Раевскому, но несомненно, к последнему, как уже указывалось, относится набросок:

Не даром  ты  ко  мне  воззвал
Из  глубины  глухой  темницы4.
К Раевскому же обращено неоконченное и неотделанное стихотворение «Не тем горжусь я, мой певец...».

Наконец послание «Ты прав, мой друг — напрасно я презрел...» адресовано также к Раевскому.

«Из чтения „Воспоминаний“ Липранди, — справедливо писал Щеголев, — выносишь такое впечатление, будто ссоры — специфическая особенность отношений Раевского и Пушкина»5. Действительно, Липранди неоднократно в «Воспоминаниях» рассказывает об этих дебатах. В одном месте он так пишет об этом: «Пушкин, как вспыльчив ни был, но часто выслушивал от Раевского, под веселую руку обоих, довольно резкие выражения и далеко не обижался, а напротив, казалось, искал выслушивать бойкую речь Раевского. В одном, сколько я помню, Пушкин не соглашался с Раевским, когда этот утверждал, что в русской поэзии не должно приводить имена ни из мифологии, ни исторических лиц древней Греции и Рима, что у нас то и другое есть — свое и т. п. Так как предмет этот меня вовсе не занимал, то я и не обращал никакого внимания на эти диспуты, неоднократно возобновлявшиеся»6. Таким образом показание Липранди дает лишь самое приблизительное представление об этих горячих спорах на темы, одинаково волновавшие обоих спорщиков.
Арест Раевского 6 февраля 1822 г. положил конец лишь личным общениям его с Пушкиным. Сношения с ним Раевского продолжались.
В Тираспольской крепости, куда был заключен Раевский во время следствия по его делу, он написал стихотворение «К друзьям». В этом стихотворении, предвидя, что ему предстоит ссылка в Сибирь, где он будет «влачить жизнь» «в жилье тунгуса иль бурята», поэт обращается к Пушкину со стихами, так читающимися в первой редакции послания7:

Но пусть счастливейший певец,
Любимец муз и Аполлона,
Сей новый берег Ахерона,
Теней жилище воспоет!
Сковала грудь мою, как лед,
Уже темничная зараза.
Холодный узник отдает
Тебе сей лавр, певец Кавказа!
Коснись струнам, и Аполлон,
Оставя берег Альбиона,
Тебя, о юный Амфион,
Украсит лаврами Бейрона.
Воспой те дни, когда в цепях
Лежала наглая обида,
Когда порок, как бледный страх,
Боялся собственного вида.
Воспой величие царей,
Их благость должную к народу,
В десницах их его свободу
И право личное людей.
Воспой простые предков нравы,
Отчизны нашей век златой,
Природы дикой и святой
И прав естественных уставы.
Быть может смелый голос твой
Дойдет до кесаря молвою,
Быть может с кротостью святою
Он бросит не суровый взор
На мой ужасный приговор
И примирит меня с судьбою.
Быть может кончен жребий мой.

В этом призыве к Пушкину стать гражданским поэтом, поэтом-патриотом, замечательно перечисление тем, на которые должна отозваться поэзия Пушкина. Это перечисление заставляет вспомнить позднейшее признание Раевского: «В 1816 году мы возвратились из-за границы в свои пределы. В Париже я не был, следовательно, многого не видал; но только суждения, рассказы поселили во мне новые понятия; я начал искать книг, читать, учить то, что прежде не входило в голову мою, хотя бы „Esprit des lois“ Монтескье. „Contrat social“ Руссо я вытвердил как азбуку»8. Идеи Монтескье («Воспой величие царей, их благость должную к народу, в десницах их его свободу и право личное людей») и Руссо («простые предков нравы, отчизны нашей век златой, природы дикой и святой и прав естественных уставы») и нашли свое отражение в приведенных стихах. Таким образом, интерес Пушкина к русской истории, как и руссоизм его в годы южной ссылки, был подкреплен Раевским. Замечательна судьба приведенной части послания Раевского. Спустя некоторое время, но не позднее 1826 г., стихи были переделаны9 Раевским так:

Но пусть счастливейший певец,
Питомец муз и Аполлона,
Страстей и буйной думы жрец,
Сей берег страшный Флегетона,
Сей новый Тартар воспоет!
Сковала грудь мою, как лед,
Уже темничная зараза.
Холодный узник отдает
Тебе сей лавр, певец Кавказа,
Коснись струнам, и Апполон,
Оставя берег Альбиона,
Тебя, о юный Амфион,
Украсит лаврами Бейрона.
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь,
Где племя чуждое с улыбкой
Терзает нас кровавой пыткой,
Где слово, мысль, невольный взор
Влекут, как ясный заговор,
Как преступление, на плаху,
И где народ, подвластный страху,
Не смеет шопотом роптать.
Пора, друзья! Пора воззвать
Из мрака век полночной славы
Царя-народа, дух и нравы
И те священны времена,
Когда гремело наше вече
И сокрушало издалече
Царей кичливых рамена10.
Перечисление тем, предлагавшихся Пушкину, заменено обобщающей формулой:
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь...

Стихи о том, что «смелый голос» Пушкина «быть может» заставит кесаря бросить «не суровый взор» на «ужасный приговор», заменены уничтожающей характеристикой самодержавия «племени чуждого» Романовых-Гольштейн-Готторпских.

Пушкин не оставил без ответа эти обращения к нему. В записной книжке поэта, которая заполнялась на юге (так называемая «отрешковская тетрадь»), на л. 48 имеется набросок стихов:

Не даром ты ко мне воззвал
Из глубины глухой темницы, а под ними, на этом же листе, находится написанный тогда же черновой текст стихотворения, занимающий еще одну страницу (л. 48 об.):
Не тем горжусь я, мой певец,
Что [привлекать] умел стихами
[Вниманье] [пламенных] [сердец],
Играя смехом и слезами,
Не тем горжусь, что иногда
Мои коварные напевы
Смиряли в мыслях юной девы
Волненье страха <и> стыда,
Не тем, что у столба сатиры
Разврат и злобу я казнил,
И что грозящий голос лиры
Неправду в ужас приводил,
Что непреклонным <?> вдохновеньем
И бурной юностью моей
И страстью воли и гоненьем
Я стал известен меж людей —
Иная, [высшая] [награда]
Была мне роком суждена —
[Самолюбивых дум отрада!
Мечтанья суетного сна!...]

Первый набросок в два стиха, как уже указано, несомненно, относится к Раевскому, являясь ответом на стихи последнего к Пушкину в послании «К друзьям в Кишинев». Близкое соседство с этим наброском стихов «Не тем горжусь я, мой певец...» позволяет и эти стихи относить к Раевскому. Стихотворение не окончено, но и в том, что написано, нельзя не видеть одного из самых значительных, глубоко интимных признаний поэта в его размышлениях о своем призвании. Нам кажется, что зачеркнутые последние два стиха намечают тему бессмертия поэта в потомстве. Наброски написаны Пушкиным, вероятно, не позднее июня этого года, так как в июле он прочел уже другое стихотворение Раевского — «Певец в темнице». Об этом так рассказывает Липранди в своих воспоминаниях о Пушкине11:
«Около половины 1822 года12, возвращаясь из Одессы, я остановился ночевать в Тирасполе у брата, тогда адъютанта Сабанеева13. Раевский был арестован в Кишиневе 5 февраля14, — на другой день после моего выезда в Херсон, Киев, Петербург, Москву, и заключен в Тираспольскую крепость. Мне хотелось с ним видеться, тем более, что он и сам просил брата моего, что когда я буду проезжать, то чтобы как-нибудь доставить ему эту возможность. Брат советовал просить мне позволения у самого Сабанеева, который близко знал меня со Шведской войны, и отказа, может быть, и не было бы; но я, знавши, как Раевский дерзко отделал в лицо Сабанеева на одном из допросов в следственной комиссии, не хотел отнестись лично, прежде нежели не попытаю сделать это чрез коменданта, полковника Сергиоти, с которым я был хорошо знаком, а потому тотчас отправился в крепость. Раевский был уже переведен из каземата на гауптвахту, в особенную комнату, с строгим повелением никого к нему не допускать. Тайно сделать этого было нельзя, и комендант предложил мне, что так как разрешалось отпускать Раевского с унтер-офицером гулять по гласису (крепость весьма тесная), то, чтобы я сказал, в котором часу завтра поеду, то он через час, когда будет заря, передаст Раевскому, и он выйдет на то место, где дорога идет около самого гласиса. Я назвал час и на другой день застал Раевского с унтер-офицером, ему преданным, сидящим в назначенном месте. Я вышел из экипажа и провел с ним полчаса, опасаясь оставаться долее. Он дал мне пиесу в стихах, довольно длинную, под заглавием: „Певец в темнице“, и поручил сказать Пушкину, что он пишет ему длинное послание, которое впоследствии я и передал Пушкину, когда он был уже в Одессе15.
Дня через два по моем возвращении в Кишинев, Александр Сергеевич зашел ко мне вечером и очень много расспрашивал о Раевском, с видимым участием. Начав читать „Певца в темнице“, он заметил, что Раевский упорно хочет брать все из русской истории, что и тут он нашел возможность упоминать о Новгороде и Пскове, о Марфе Посаднице и Вадиме, и вдруг остановился. „Как это хорошо, как это сильно; мысль эта мне нигде не встречалась; она давно вертелась в моей голове; но это не в моем роде, это в роде Тираспольской крепости, а хорошо“ и пр. Он продолжал читать, но видимо более сериозно. На вопрос мой, что ему так понравилось, он отвечал, чтобы я подождал. Окончив, он сел ближе ко мне и к Таушеву16 и прочитал следующее:

Как истукан, немой народ
Под игом дремлет в тайном страхе:
Над ним бичей кровавый род
И мысль, и взор — казнит на плахе.

Он повторил последнюю строчку, присовокупив: „Никто не изображал еще так сильно тирана:
И мысль, и взор — казнит на плахе. Хорошо выражение и о династии: „Бичей кровавый род“, — присовокупил он и прибавил вздохнув: „После таких стихов не скоро же мы увидим этого Спартанца“.
Так Александр Сергеевич иногда и прежде называл Раевского, а этот его — Овидиевым племянником.

Таушев указал Пушкину на одно сладострастное выражение, которое, по его мнению, также оригинально, сколько помню, следующее:

Читал ли девы молодой
Любовь во взорах сквозь ресницы?
В усталом сне ее с тобой
Встречал ли первый луч денницы?

Пушкин находил, что выражение „в усталом сне“ — „хорошо, очень хорошо! но стихи не хороши, а притом это не ново“, — и вдруг начал бороться с Таушевым. Потом, обратясь ко мне, сказал: „А хорошо бы довести Соловкину17 до такой усталости“, — схватил Таушева под руку, надел на него фуражку и ушел. На другой день Таушев сказывал мне, что Пушкин ему говорил, что мысль первых стихов едва ли Раевский не первый высказал. „Однако, — прибавил он, — я что-то видел подобное, не помню только где, а хорошо“, и несколько раз повторял помянутый стих; вторую же мысль он приписывал себе, где-то печатно и лучше высказанную»18.

Приводим полностью текст другого стихотворения Раевского19:

ПЕВЕЦ В ТЕМНИЦЕ

    О мира черного жилец!
Сочти все прошлые минуты,
Быть может близок твой конец
И перелом судьбины лютой!
Ты знал ли радость? — светлый мир —
Души награду непорочной?
Что составляло твой кумир —
Добро, иль гул хвалы непрочной?
Читал ли девы молодой
Любовь во взорах сквозь ресницы?
В усталом сне ее с тобой
Встречал ли яркий луч денницы?
Ты знал ли дружества привет?
Всегда с наружностью холодной
Давал ли друг тебе совет
Стремиться к цели благородной?
Дарил ли щедрою рукой
Ты бедных золотом и пищей?
Почтил ли век под сединой
И посещал ли бед жилища?
Одним исполненный добром
И слыша стон простонародный,
Сей ропот робкий под ярмом,
Алкал ли мести благородной?
Сочти часы, вступя в сей свет,
Поверь протекший путь над бездной,
Измерь ее — и дай ответ
Потомству с твердостью железной.
Мой век, как тусклый метеор,
Сверкнул в полуночи незримый
И первый вопль, как приговор
Мне был судьбы непримиримой.
Я неги не любил душой,
Не знал любви, как страсти нежной,
Не знал друзей, и разум мой
Встревожен мыслию мятежной.
Забавы детства презирал,
И я летел к известной цели,
Мечты мечтами истреблял,
Не зная мира и веселий.
Под тучей черной, грозовой,
Под бурным вихрем истребленья,
Средь черни грубой, боевой,
Средь буйных капищ развращенья
Пожал я жизни первый плод,
И там с каким-то черным чувством
Привык смотреть на смертный род,
Обезображенный искусством.
Как истукан, немой народ
Под игом дремлет в тайном страхе:
Над ним бичей кровавый род
И мысль, и взор казнит на плахе,
И вера, щит царей стальной,
Узда для черни суеверной,
Перед помазанной главой
Смиряет разум дерзновенный.
К моей отчизне устремил
Я, общим злом пресытясь, взоры,
С предчувством мрачным вопросил
Сибирь, подземные затворы
И книгу Клии открывал,
Дыша к земле родной любовью;
Но хладный пот меня объял —
Листы залиты были кровью!
Я бросил свой смущенный взор
С печалью на кровавы строки,
Там был подписан приговор
Судьбою гибельной, жестокой:
«Во прах и Новгород и Псков,
Конец их гордости народной.
Они дышали шесть веков
Во славе жизнию свободной».
Погибли Новгород и Псков!
Во прахе пышные жилища!
И трупы доблих их сынов
Зверей голодных стала пища.
Но там бессмертных имена
Златыми буквами сияли;
Богоподобная жена,
Борецкая, Вадим — вы пали!
С тех пор исчез, как тень, народ,
И глас его не раздавался
Пред вестью бранных непогод.
На площади он не сбирался
Сменять вельмож, смирять князей,
Слагать неправые налоги,
Внимать послам, встречать гостей,
Стыдить, наказывать пороки,
Войну и мир определять.
Он пал на край своей могилы,
Но рано ль, поздно ли, опять
Восстанет он с ударом силы!20

Пушкин отозвался на послание Раевского следующими стихами:

Ты, прав, мой друг, — напрасно я презрел
Дары природы благосклонной.
Я знал досуг, беспечных Муз удел,
И наслажденья лени сонной.
Красы лаис, заветные пиры,
И клики радости безумной,
И мирных Муз минутные дары,
И лепетанье славы шумной.
Я дружбу знал — и жизни молодой
Ей отдал ветреные годы,
И верил ей за чашей круговой
В часы веселий и свободы,
Я знал любовь, не мрачною [тоской],
Не безнадежным заблужденьем,
Я знал любовь прелестною мечтой,
Очарованьем, упоеньем.
Младых бесед оставя блеск и шум,
Я знал и труд и вдохновенье,
И сладостно мне было жарких дум
Уединенное волненье.
Но все прошло! — остыла в сердце кровь,
В их наготе я ныне вижу
И свет, и жизнь, и дружбу, и любовь,
И мрачный опыт ненавижу.
Свою печать утратил резвый нрав,
Душа час от часу немеет;
В ней чувств уж нет. Так легкой лист дубрав
В ключах кавказских каменеет.
Разоблачив [пленительный] кумир,
Я вижу призрак безобразный.
Но что ж теперь тревожит хладный мир
Души бесчувственной и праздной?
Ужели он казался прежде мне
Столь величавым и прекрасным,
Ужели в сей позорной глубине
Я наслаждался сердцем ясным!
Что ж видел в нем безумец молодой,
Чего искал, к чему стремился,
Кого ж, кого возвышенной <душой>
Боготворить не постыдился!
Я говорил пред хладною толпой
Языком Истины [свободной],
Но для толпы ничтожной и глухой
Смешон глас сердца благородный.
Везде ярем, секира иль венец,
Везде злодей иль малодушный
Тиран                             льстец
Иль предрассудков раб послушный.

Тематически первые пять строф стихотворения Пушкина «Ты прав, мой друг, напрасно я презрел...» связаны с первою частью стихотворения Раевского «Певец в темнице», носящего характер исповеди. Раевский в тюрьме, в ожидании судебного приговора, накануне «перелома судьбины лютой» в своем стихотворении вспомнил свою жизнь, суровую и безрадостную:
Мой  век, как  тусклый  метеор,
Сверкнул в полуночи незримый...
Я  неги не любил душой,
Не  знал  любви как страсти нежной,
Не  знал друзей, и разум  мой
Встревожен мыслию мятежной.
Забавы  детства  презирал...

Этим же темам посвящены первые пять строф послания Пушкина; но вместо негативных положений Раевского Пушкин утверждает:
Я  знал  досуг...
Я  дружбу  знал...
Я  знал  любовь...

Раевский от темы личной переходит — и этот переход очень характерен для него как поэта-революционера — к теме гражданской:
Как  истукан немой народ
Под  игом дремлет в тайном страхе:
Над  ним бичей кровавый  род
И  мысль, и взор — казнит на плахе,
И  вера, щит царей стальной,
Узда  для черни суеверной,
Перед  помазанной главой
Смиряет  разум  дерзновенный.

Читая историю, поэт и там увидел листы, залитые кровью. Мрачное прошлое освещается лишь бессмертными именами Борецкой и Вадима. Свободный народ «пал на край своей могилы». «Но, — заканчивается стихотворение, — рано ль, поздно ли, опять восстанет он с ударом силы».

Эти мажорные заключительные стихи перекликаются со стихами послания «К друзьям»:

Пора, друзья, пора воззвать
Из  мрака век полночной славы
Царя-народа, дух и нравы
И  те священны  времена,
Когда  гремело наше вече
И  сокрушало издалече
Царей  кичливых  рамена.

В ответ на эти призывы Пушкин пишет строфы (начиная с шестой) полные глубокого пессимизма. Заключительная строфа уже намечает тему стихотворения «Свободы сеятель пустынный...», которое таким образом по своему происхождению является последним ответом поэта на обращения к нему не смирившегося и в тюрьме поэта-декабриста.

(1939 г.)

5

Пушкин — Показание по делу об элегии "Андре Шенье", 29 июня 1827 (Деловые бумаги)

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977—1979.

Т. 10. Письма. — 1979.

3. ПОКАЗАНИЕ ПО ДЕЛУ ОБ ЭЛЕГИИ «АНДРЕЙ ШЕНЬЕ». (Деловые бумаги)

29 июня 1827 г. В Петербурге.

Элегия «Андрей Шенье» напечатана в собрании моих стихотворений, вышедших из цензуры 8 окт. 1835 года. Доказательство тому: одобрение цензуры на заглавном листе.

Цензурованная рукопись, будучи вовсе ненужною, затеряна, как и прочие рукописи мною напечатанных стихотворений.

«Андрей Шенье», не пропущены цензурою и заменены точками в печатном подлиннике, после стихов

Но лира юного певца
О чем поет? поет она свободу:
Не изменилась до конца.
Приветствую тебя, мое светило etc.

Замечу, что в сем отрывке поэт говорит:

О взятии Бастилии.

О клятве du jeu de paume.

О перенесении тел славных изгнанников в Пантеон.

О победе революционных идей.

О торжественном провозглашении равенства.

Об уничтожении царей.

В заключение объявляю, что после моих последних объяснений мне уже ничего не остается прибавить в доказательство истины.

С.-Петербург.

1827 г. 29 июня.
10-го класса Александр Пушкин.

http://www.kekc.info/pismapushkina/push … umagi.html

6

В России было много семейств Раевских, никак не связанных между собой. Свой Раевский, но В.Ф, был у Александра Сергеевича, целых два Раевских – у Михаила Юрьевича. Был свой Раевский и у Новороссийска, Иван Поликарпович, старший лейтенант, командир звена торпедных катеров, участник боёв за Новороссийск, погибший в боевом походе 6 июня 1943 года.
В решении горисполкома от 15 января 1953 года протокол   № 3 § 22 сказано:
«Присвоить следующие наименования новым улицам в районе Куниковке:
Первой улице, прорезанной параллельно Прямой в западном
направлении между Запорожской и стрельбищем, присвоить имя Ботылева.
Второй улице, прорезанной параллельно Прямой в западном
направлении между улицей Запорожской и стрельбищем присвоить наименование ул. Раевской.
(докладчик главный архитектор города Новороссийска Данини)»

Анатолий Жигулин писал в стихотворении «Белый лебедь»:

Стольники и воеводы...
Генерал...
И декабрист.
У него в лихие годы -
Путь и страшен, и тернист.

Генерал - герой Монмартра
И герой Бородина.
Декабристу вышла карта
Холодна и ледяна.

Из текста стихотворения видно, что Анатолий считает себя потомком рода Раевских, идущих от генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского и Софьи Алексеевны Константиновны.
Красивый брак.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

В июне 1794 года полковник Н.Н. Раевский, кавалер орденов Святого Георгия 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени, золотой шпаги с надписью "За храбрость", стал командиром Нижегородского драгунского полка. В декабре он едет в отпуск, в Петербург. Здесь знакомиться с Софьей Алексеевной, стремительный роман и в июне 1795 года венчание. И, в свадебное путешествие на Кавказ, к месту службы мужа. Здесь, в Георгиевской крепости 16 ноября 1795 года у них родился первенец – сын Александр.
В 1796 году Нижегородский драгунский полк отправился в Персидский поход. И отличился при осаде и штурме Дербента, "а от оного в походе до реки Куры находился". Под Дербентом, прямо в походной палатке, 10 апреля 1797 года родилась дочь Раевских Екатерина. Сам факт рождения в боевом походе и определили ее характер - властный и целеустремленный.
На многих сайтах утверждается, что все дети родились в походной палатке. Увы, это не так. Взошедший на престол император Павел I полковника Н.Н. Раевского, как и многих других офицеров «Екатерининского века», приказом от 10 мая 1797 года исключил из службы. Поэтому остальные дети уже рождались в мирной родовой усадьбе.
Красивая семья.
Из восьми детей – выжило шесть: Александр, Екатерина, Николай, Елена, Мария и София. Двое умерли в младенчестве. Дети, нигде, кроме Александра, не учившиеся, получили прекрасное домашнее образование, можно сказать – энциклопедическое. И вошли в историю России и Русской поэзии.
Вот только в декабристском движении они не участвовали. Хотя и были дружны со многими декабристами. Брат Николая Николаевича-старшего от второго брака матери, Василий Львович Давыдов владел имением в селе Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии, - той самой Каменке, о которой А.С. Пушкин писал в письме к Гнедичу 4 декабря 1820 года:
"... Теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. - Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов..." [8].
Эти "демагогические споры" - рассуждение о будущем страны - вели люди, известные в России, герои войны 1812 года.
Могли ли избежать общения с этими людьми братья Раевские, племянники Василия Львовича, который сам был всего на два года старше Александра Раевского? Конечно, нет.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

         «А.С. Пушкин в Каменке среди декабристов в 1820 г.»
                 с рисунка С. Кардовского 1934 г.

Но взглядов их не разделяли.
Оба брата были арестованы «по делу 14 декабря», хотя их не было в Петербурге, были доставлены в Петербург и заключены в Петропавловскую крепость. На заседании Следственной комиссии17 января:
«Читаны ответы отставного полковника Раевского и Харьковского драгунского полка полковника Раевского же, которые капитаном Майбородою показаны были в числе членов тайного общества, но как Раевские в сём не сознались, а Майборода отозвался, что показание на них основал на одних словах полковника Пестеля и доказательств никаких не имеет, то были спрошены Пестель и полковник Аврамов, который в показании своём также упоминает о Раевском; Пестель решительно объявил, что они к обществу не принадлежали, Аврамов же показал, что слышал о Раевском от Пестеля и разумел того, который под судом по происшествию в 16-й дивизии 32-го егерского полка.
П о л о ж и л и: по непринадлежности Раевских к тайному обществу испросить на освобождение их ВЫСОЧАЙШЕГО СОИЗВОЛЕНИЯ...».
В протоколе напротив этого решения Николай I сделал собственноручную помету: «Освободить, дав аттестаты». Что и было исполнено 19 января 1826 года. Более того, Николай I отца, Николая Николаевича Раевского-старшего, 26 января 1826 года назначил членом Государственного Совета, сына Александра - камергером и чиновником по особым поручениям при Новороссийском генерал-губернаторе графе М.С. Воронцове, Николая – командиром Нижегородского драгунского полка, которым в 1792 - 1797 годах командовал его отец. Отец и сыновья Раевские присутствовали на коронации императора Николая I.
Никто Раевских в Сибирь не ссылал. Тут Анатолий оказался не прав.

7

Старый судоремонтник написал(а):

В России было много семейств Раевских, никак не связанных между собой. Свой Раевский, но В.Ф, был у Александра Сергеевича, целых два Раевских – у Михаила Юрьевича.


Нашему полку прибыло!  :flag:

Благодарю за ценный вклад!

8

Белый лебедь Раевских...

Get Adobe Flash player
Хороший фильм, жаль только, что цитатами библейскими напичкан.

http://lectures.edu.ru/default.asp?ob_no=17213

Дочерей у Н. Н. Раевского было четыре: старшая, которую Пушкин называет «женщиной необыкновенной», – Екатерина Николаевна (1797–1885), 15 мая 1821 г. вышла замуж за генерал-майора Михаила Федоровича Орлова, который за участие в Тайном Обществе декабристов был отставлен от службы и провел  последние 16 лет жизни в своем Калужском имении Милятине и в Москве, томясь вынужденным бездействием. Пушкин часто виделся с Орловым, живя в Кишиневе, где Орлов командовал дивизией; Е.Н. Орлова была, действительно, «женщина необыкновенная», как определил ее Пушкин; не отличаясь красотой, она была очень умна, прекрасно образована, любила литературу и следила за нею и отличалась твердым, независимым, прямым характером, которым, по выражению П. В. Анненкова, «умела покорять людей». В своем кружке она и слыла под именем «Марфы Посадницы»; известно, что Пушкин, создавая образ Марины Мнишек для «Бориса Годунова», воспользовался некоторыми чертами характера Орловой.

Вторая сестра, Елена Николаевна (1803–1852), в молодости красавица, была от рождения болезненна; «высокая, стройная, с прекрасными голубыми глазами», она была девушка «стыдливая, серьезная и скромная»; замуж она не вышла, несмотря на то, что в 1828 г. делал ей предложение граф Г.Ф. Олизар (некогда сватавшийся к ее сестре Марии); «Алиона, по нездоровью своему, уже положила остаться в девках», – писал о ней в 1829 г. ее отец. Элегию Пушкина «Увы, зачем она блистает», написанную в Гурзуфе осенью 1820 г. и изображающую любовь к молодой, прекрасной, но болезненной девушке, некоторые исследователи склонны связывать с именем Елены Раевской.

Третья дочь, Мария Николаевна (1805–1863), была не менее замечательна и также получила прекрасное образование; 19 лет от роду она вышла замуж, 11 января 1825 г., за генерал-майора князя Сергея Григорьевича Волконского (1788–1865), а когда через полтора года, по делу о декабристах, он был сослан на каторгу в Сибирь, она, как известно, последовала туда за ним, поборов все препятствия, ставившиеся ей родными и Петербургскими властями, и разделяла с мужем все тягости почти тридцатилетней ссылки, которую описала в своих замечательных «Воспоминаниях». Пушкин посвятил кн. Волконской «Полтаву» и в трогательных стихах помянул ее маленького сына Николая, умершего в Петербурге в 1828 г., после отъезда княгини в Сибирь.

Четвертая, младшая сестра – София Николаевна (1806–1881), с сентября 1826 г. была фрейлиной и отличалась своею обширною образованностью, умом и сильным характером.

Б.Л. Модзалевский «Примечания. Письма А.С. Пушкина».

9

Старый судоремонтник написал(а):

Анатолий Жигулин писал в стихотворении «Белый лебедь»:

Стольники и воеводы...
Генерал...
И декабрист.
У него в лихие годы -
Путь и страшен, и тернист.

Генерал - герой Монмартра
И герой Бородина.
Декабристу вышла карта
Холодна и ледяна.

Из текста стихотворения видно, что Анатолий считает себя потомком рода Раевских, идущих от генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского и Софьи Алексеевны Константиновны.


Старый судоремонтник написал(а):

Никто Раевских в Сибирь не ссылал. Тут Анатолий оказался не прав.

Возможно, речь о князе Сергее Григорьевиче Волконском, который и был генералом, героем Бородина и декабристом. Раевские породнились с Волконскими благодаря браку дочери Н.Н.Раевского Марии Николаевны с Сергеем Григорьевичем. А посему С.Г.Волконский также приходится А.Жигулину родственником.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

http://www.liveinternet.ru/users/lyu-ba/post185230894

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
кадр из фильма В.Мотыля "Звезда пленительного счастья"

Разбередили душу, Старый судоремонтник... Мария Волконская с детства - мой кумир, а с фильмом этим столько связано, что ни в сказке сказать... Кстати, совсем недавно наведалась в вотчину князей Трубецких, из коих тоже декабрист вышел, князь Сергей Петрович, а тут и Вы со своим постом подоспели...

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Get Adobe Flash player
Стихи Б.Окуджавы, музыка И.Шварца

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

http://test.happypushkin.ru/hotel/pushkin_ladies/mari/
В октябре 1824 года А. С. Пушкин получил письмо от своего давнего знакомца по Киеву и Одессе – Сергея Григорьевича Волконского. «Имев опыты вашей ко мне дружбы, – писал Волконский, – и уверен будучи, что всякое доброе о мне известие будет вам приятным, уведомляю вас о помолвке моей с Марией Николаевною Раевскою – не буду вам говорить о моем счастии, будущая моя жена вам известна». Мария Волконская и Пушкин – особая тема, породившая устойчивую версию о том, что Мария Николаевна была большой «потаенной» любовью великого поэта… На закате своей жизни Волконская, умудренная суровым опытом, вспоминая Пушкина, как-то обронила: «В сущности, он любил лишь свою музу и облекал в поэзию все, что видел».


Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!

А.С.Пушкин

P.S. Когда перечитываю "Капитанскую дочку", приходит мысль о Марии Николаевне, генеральской дочке... Марьюшке...

Отредактировано Иванка (2013-07-12 23:24:30)

10

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

http://az.lib.ru/w/wolkonskaja_m_n/text_zapiski.shtml

Мария Волконская

Записки

       Воспроизводится по: "Своей судьбой гордимся мы". Иркутск, Восточно-Сибирское книжное издательство, 1973 г.
       "Im Werden Verlag". Некоммерческое электронное издание. 2006 http://imwerden.de
     

                                                                                                                                                                     Господь решит окованныя...
                                                                                                                                                                        Господь возводит низверженныя...
                                                                                                                                                                                                 Псалмы 145, 144

       Миша мой, ты меня просишь записать рассказы, которыми я развлекала тебя и Нелли в дни вашего детства, словом -- написать свои воспоминания. Но, прежде чем присвоить себе право писать, надо быть уверенным, что обладаешь даром повествования, я же его не имею; кроме того, описание нашей жизни в Сибири может иметь значение только для тебя, как сына изгнания; для тебя я и буду писать, для твоей сестры и для Сережи с условием, чтобы эти воспоминания не сообщались никому, кроме твоих детей, когда они у тебя будут, они прижмутся к тебе, широко раскрывая глаза при рассказах о наших лишениях и страданиях, с которыми, однако же, мы свыклись настолько, что сумели быть и веселы и даже счастливы в изгнании. Я здесь сокращу то, что так вас забавляло, когда вы были детьми: рассказы о счастливом времени, проведенном мною под родительским кровом, о моих путешествиях, о моей доле радостей и удовольствий на этом свете. Скажу только, что я вышла замуж в 1825 году за князя Сергея Григорьевича Волконского, вашего отца, достойнейшего и благороднейшего из людей; мои родители думали, что обеспечили мне блестящую по светским воззрениям, будущность. Мне было грустно с ними расставаться: словно сквозь подвенечный вуаль, мне смутно виднелась ожидавшая нас судьба. Вскоре после свадьбы я заболела, и меня отправили вместе с матерью, с сестрой Софьей и моей англичанкой в Одессу на морские купания. Сергей не мог нас сопровождать, так как должен был по служебным обязанностям остаться при своей дивизии. До свадьбы я его почти не знала. Я пробыла в Одессе все лето и, таким образом, провела с ним только три месяца в первый год нашего супружества; я не имела понятия о существовании тайного общества, которого он был членом. Он был старше меня лет на двадцать и потому не мог иметь ко мне доверия в столь важном деле.
       Он приехал за мной к концу осени, отвез меня в Умань, где стояла его дивизия, и уехал в Тульчин -- главную квартиру второй армии. Через неделю он вернулся среди ночи; он меня будит, зовет: "Вставай скорей"; я встаю, дрожа от страха. Моя беременность приближалась к концу, и это возвращение, этот шум меня испугали. Он стал растапливать камин и сжигать какие-то бумаги. Я ему помогала, как умела, спрашивая, в чем дело? "Пестель арестован". -- "За что?" Нет ответа. Вся эта таинственность меня тревожила. Я видела, что он был грустен, озабочен. Наконец, он мне объявил, что обещал моему отцу отвезти меня к нему в деревню на время родов, -- и вот мы отправились. Он меня сдал на попечение моей матери и немедленно уехал; тотчас по возвращении он был арестован и отправлен в Петербург. Так прошел первый год нашего супружества; он был еще на исходе, когда Сергей сидел под затворами крепости в Алексеевском равелине.
       Роды были очень тяжелы, без повивальной бабки (она приехала только на другой день). Отец требовал, чтобы я сидела в кресле, мать, как опытная мать семейства, хотела, чтобы я легла в постель во избежание простуды, и вот начинается спор, а я страдаю; наконец, воля мужчины, как всегда, взяла верх; меня поместили в большом кресле, в котором я жестко промучилась без всякой медицинской помощи. Наш доктор был в отсутствии, находясь при больном в 15 верстах от нас; пришла какая-то крестьянка из нашей деревни, выдававшая себя за бабку, но не смела ко мне подойти и, став на колени в углу комнаты, молилась за меня. Наконец к утру приехал доктор, и я родила своего маленького Николая, с которым впоследствии мне было суждено расстаться навсегда {Сын Николай родился 2-го января 1826 г., умер в феврале 1828 г. -- Прим. ред.}. У меня хватило сил дойти босиком до постели, которая не была согрета и показалась мне холодной, как лед; меня сейчас же бросило в сильный жар, и сделалось воспаление мозга, которое продержало меня в постели в продолжение двух месяцев. Когда я приходила в себя, я спрашивала о муже; мне отвечали, что он в Молдавии, между тем как он был уже в заключении и проходил через все нравственные пытки допросов. Сначала его привели, как приводили и всех остальных, к императору Николаю, который накинулся на него, грозя пальцем и браня его за то, что он не хотел выдать ни одного из своих товарищей. Позже, когда он продолжал упорствовать в этом молчании перед следователями, Чернышев, военный министр, сказал ему: "Стыдитесь, князь, прапорщики больше вас показывают". Впрочем, все заговорщики были уже известны: предатели Шервуд, Майборода и... выдали список имен всех членов Тайного общества, вследствие чего и начались аресты. Я не дерзну излагать историю событий этого времени: они слишком еще к нам близки и для меня недосягаемы; это сделают другие, а суд над этим порывом чистого и бескорыстного патриотизма произнесет потомство. До сих пор история России представляла примеры лишь дворцовых заговоров, участники которых находили в том личную для себя пользу.
       Наконец, однажды, собравшись с мыслями, я сказала себе: "Это отсутствие мужа неестественно, так как писем от него я не получаю", и я стала настоятельно требовать, чтобы мне сказали правду. Мне отвечали, что Сергей арестован, равно как и В. Давыдов, Лихарев и Поджио. Я объявила матери, что уезжаю в Петербург, где уже находился мой отец. На следующее утро все было готово к отъезду; когда пришлось вставать, я вдруг почувствовала сильную боль в ноге. Посылаю за женщиной, которая тогда так усердно молилась на меня Богу; она объявляет, что это рожа, обвертывает мне ногу в красное сукно с мелом, и я пускаюсь в путь со своей доброй сестрой и ребенком, которого по дороге оставляю у графини Браницкой, тетки моего отца: у нее были хорошие врачи; она жила богатой и влиятельной помещицей.
       Был апрель месяц и полная распутица. Я путешествовала день и ночь и приехала, наконец, к своей свекрови. Это была в полном смысле слова придворная дама. Некому было дать мне доброго совета: брат Александр, предвидевший исход дела, и отец, его опасавшийся, меня окончательно обошли. Александр действовал так ловко, что я все поняла лишь гораздо позже, уже в Сибири, где узнала от своих подруг, что они постоянно находили мою дверь запертою, когда ко мне приезжали. Он боялся их влияния на меня; а несмотря, однако, на его предосторожности, я первая с Каташей Трубецкой приехала в Нерчинские рудники.
       Я была еще очень больна и чрезвычайно слаба. Я выпросила разрешение навестить мужа в крепости. Государь, который пользовался всяким случаем, чтобы высказать свое великодушие (в вопросах второстепенных), и которому было известно слабое состояние моего здоровья, приказал, чтобы меня сопровождал врач, боясь за меня всякого потрясения. Граф Алексей Орлов сам повез меня в крепость. Когда мы приближались к этой грязной тюрьме, я подняла глаза и, пока открывали ворота, увидела помещение над въездом с настежь открытыми окнами и Михаила Орлова в халате, с трубкой в руках, наблюдающего с улыбкой за въезжающими.
       Мы вошли к коменданту; сейчас же привели под стражей моего мужа. Это свидание при посторонних было очень тягостно. Мы старались обнадежить друг друга, но делали это без убеждения. Я не смела его расспрашивать все взоры были обращены на нас; мы обменялись, платками. Вернувшись домой, я поспешила узнать, что он мне передал, но нашла лишь несколько слов утешения, написанных на одном углу платка, и которые едва можно было разобрать.
       Свекровь расспрашивала меня о своем сыне, говоря при этом, что не может решиться съездить к нему, так как это свидание убило бы ее, -- и уехала на другой день со вдовствующей императрицей в Москву, где уже начались приготовления к коронации. Моя золовка, Софья Волконская, должна была приехать в скором времени; она сопровождала тело покойной императрицы Елизаветы Алексеевны, которую везли в Петербург. Я нетерпеливо желала познакомиться с этой сестрой, которую муж мой обожал. Я много ожидала от ее приезда. Мой брат смотрел на дело иначе; он стал внушать мне опасения относительно моего ребенка, уверяя меня в том, что следствие продлится долго (что, впрочем, было и справедливо), что я должна бы лично удостовериться в уходе за моим дорогим ребенком и что я, наверное, встречусь с княгиней в дороге. Не подозревая ничего, я решилась ехать с мыслью привезти сюда сына. Я направилась на Москву, чтобы повидать сестру Орлову. Моя свекровь была уже там в качестве обергофмейстерины. Она мне сказала, что ее величеству угодно меня видеть и что она принимает во мне большое участие. Я думала, что императрица хочет со мной говорить о моем муже, ибо в столь важных обстоятельствах я понимала участие к себе, лишь поскольку оно касалось моего мужа; вместо того со мной беседуют о моем здоровье, о здоровье отца, о погоде...
       Вслед за тем я немедленно выехала. Брат устроил так, чтобы я разъехалась с золовкой, которая, будучи в курсе всего, могла бы меня посвятить в направление, принятое делом. Я нашла своего ребенка бледным и хилым; ему привили оспу, он заболел. Я не получала никаких известий; мне передавались только самые бессодержательные письма, остальные уничтожались. Я с нетерпением ждала минуты своего отъезда; наконец брат приносит мне газеты и объявляет, что мой муж приговорен. Его разжаловали од-новрменно с товарищами на гласисе крепости. Вот как это произошло: 13 июля, на заре, их всех собрали и разместили по категориям на гласисе против пяти виселиц. Сергей, как только пришел, снял с себя военный сюртук и бросил его в костер: он не хотел, чтобы его сорвали с него. Было разложено и зажжено несколько костров для уничтожения мундиров и орденов приговоренных; затем им всем приказали стать на колени, причем жандармы подходили и переламывали саблю над головой каждого в знак разжалования; делалось это неловко: нескольким из них поранили голову. По возвращении в тюрьму они стали получать не обыденную пищу свою, а положение каторжников; также получили и их одежду -- куртку и штаны грубого серого сукна.
       За этой сценой последовала другая, гораздо более тяжелая. Привели пятерых приговоренных к смертной казни. Пестель, Сергей Муравьев, Рылеев, Бестужев-Рюмин (Михаил) и Каховский были повешены, но с такой ужасной неловкостью, что трое из них сорвались, и их снова ввели на эшафот. Сергей Муравьев не захотел, чтобы его поддерживали. Рылеев, которому возвратилась возможность говорить, сказал: "Я счастлив, что дважды за отечество умираю". Их тела были положены в два больших ящика, наполненных негашенной известью, и погребены на Голодаевом острове. Часовой не допускал до могил. Я не могу останавливаться на этой сцене: она меня расстраивает, мне больно ее вспоминать. Не берусь ее подробно описывать. Генерал Чернышев (впоследствии граф и князь) гарцевал вокруг виселиц, глядя на жертвы в лорнет и посмеиваясь.
       Моего мужа лишили титула, состояния и гражданских прав и приговорили к двенадцатилетним каторжным работам и к пожизненной ссылке. 26 июля его отправили в Сибирь с князьями Трубецким и Оболенским, Давыдовым, Артамоном Муравьевым, братьями Борисовыми и Якубовичем. Когда я узнала об этом от брата, я ему объявила, что последую за мужем. Брат, который должен был ехать в Одессу, сказал мне, чтоб я не трогалась с места до его возвращения, но на другой же день после его отъезда я взяла паспорт и уехала в Петербург. В семье мужа на меня сердились за то, что я не отвечала на их письма. Не могла же я им сказать, что мой брат их перехватывал. Мне говорили колкости, а о деньгах ни слова. Не могла я также говорить с ними о том, что мне приходилось переносить от отца, который не хотел отпускать меня. Я заложила свои бриллианты, заплатила некоторые долги мужа и написала письмо государю, прося разрешения следовать за мужем. Я особенно опиралась на участие, которое его величество оказывал к женам сосланных, и просила его завершить свои милости разрешением мне отъезда. Вот его ответ:
       
       "Я получил, Княгиня, ваше письмо от 15 числа сего месяца; я прочел в нем с удовольствием выражение чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в вас принимаю; но во имя этого участия к вам и я считаю себя обязанным еще раз повторить здесь предостережения, мною уже вам высказанные относительно того, что вас ожидает, лишь только вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне вашему усмотрению избрать тот образ действий, который покажется вам наиболее соответствующим вашему настоящему положению.

    1826. 21 декабря
    Благорасположенный к вам
    (подпись) Николай".

       Теперь я должна рассказать вам сцену, которую я буду помнить до последнего своего издыхания. Мой отец был все это время мрачен и недоступен. Необходимо было, однако же, ему сказать, что я его покидаю и назначаю его опекуном своего бедного ребенка, которого мне не позволяли взять с собою. Я показала ему письмо его величества; тогда мой бедный отец, не владея собою, поднял кулаки над моей головой и вскричал: "Я тебя прокляну, если ты через год не вернешься". Я ничего не ответила, бросилась на кушетку и спрятала лицо в подушку.
       Мой отец, этот герой 1812 года, с твердым и возвышенным характером, -- этот патриот, который при Дашковке, видя, что войска его поколебались, схватил двоих своих сыновей, еще отроков, и бросился с ними в огонь неприятеля, -- нежно любил свою семью; он не мог вынести мысли о моем изгнании, мой отъезд представлялся ему чем-то ужасным.
       Мой шурин, князь Петр Волконский, министр Двора, заехал за мной, чтобы везти к себе обедать, и дорогой спросил: "Уверены ли вы в том, что вернетесь?" -- "Я и не желаю возвращаться, разве лишь с Сергеем, но, Бога ради, не говорите этого моему отцу". Позже мне припомнились эти слова, и я поняла смысл отеческих предостережений, заключавшихся в письме его величества. В ту же ночь я выехала; с отцом мы расстались молча, он меня благословил и отвернулся, не будучи в силах выговорить ни слова. Я смотрела на него и говорила себе: "Все кончено, больше я его не увижу, я умерла для семьи". Я заехала обнять свекровь, которая велела мне вручить как раз столько денег, сколько нужно было заплатить за лошадей до Иркутска. У меня была куплена кибитка; я уложилась в одну минуту, взяла с собой немного белья и три платья да ватошный капор, который надела. Остальные свои деньги я берегла для Сибири, зашив их в свое платье. Перед отъездом я стала на колени у люльки моего ребенка; я молилась долго. Весь этот вечер он провел около меня, играя печатью письма, которым мне разрешалось ехать и покинуть его навсегда. Его забавлял большой красный сургуч этой печати. Я поручила своего бедного малютку попечению свекрови и невесток и, с трудом оторвавшись от него, вышла.
       В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей третьей невестки; она меня приняла с нежностью и добротой, которые остались мне памятны навсегда; окружила меня вниманием и заботами, полная любви и сострадания ко мне. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, бывших тогда в Москве, и несколько талантливых девиц московского общества. Я была в восторге от чудного итальянского пения, а мысль, что я слышу его в последний раз, еще усиливала мой восторг. В дороге я простудилась и совершенно потеряла голос, а пели именно те вещи, которые я лучше всего знала; меня мучила невозможность принять участие в пении. Я говорила им: "Еще, еще, подумайте, ведь я больше никогда не услышу музыки". Тут был и Пушкин, наш великий поэт; я его давно знала; мой отец приютил его в то время, когда он был преследуем императором Александром I за стихотворения, считавшиеся революционными. Отец принял участие в бедном молодом человеке, одаренном таким громадным талантом, и взял его с собой, когда мы ездили на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно расшатано. Пушкин этого никогда не забыл; он был связан дружбою с моими братьями и ко всем вам питал чувство глубокой преданности.
       В качестве поэта, он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которых встречал. Я помню, как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, я ехала в карете с Софьей, нашей англичанкой, русской няней и компаньонкой. Увидя море, мы приказали остановиться, и вся наша ватага, выйдя из кареты, бросилась к морю любоваться им. Оно было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала, для забавы, бегать за волной и вновь убегать от нее, когда она меня настигала; под конец у меня вымокли ноги; я это, конечно, скрыла и вернулась в карету. Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел ее в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость; мне было тогда только 15 лет.
       
       Как я завидовал волнам,
       Бегущим бурной чередою
       С любовью лечь к ее ногам!
       Как я желал тогда с волнами
       Коснуться милых ног устами!
       
       Позже, в "Бахчисарайском фонтане", он сказал:
       
       ...ее очи
       Яснее дня,
       Темнее ночи.
       
       В сущности, он любил лишь свою музу и облекал в поэзию все, что видел. Но во время добровольного изгнания в Сибирь жен декабристов он был полон искреннего восторга; он хотел мне поручить свое "Послание к узникам", для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александрине Муравьевой. Вот оно:
       
       Во глубине сибирских руд
       Храните гордое терпенье;
       Не пропадет ваш скорбный труд
       И дум высокое стремленье.
       
       Несчастью верная сестра --
       Надежда в мрачном подземелье
       Разбудит бодрость и веселье,
       Придет желанная пора!
       
       Любовь и дружество до вас
       Дойдут сквозь мрачные затворы,
       Как в ваши каторжные норы
       Доходит мой свободный глас.
       
       * * *
       
       Оковы тяжкие падут,
       Темницы рухнут и свобода
       Вас примет радостно у входа,
       И братья меч вам отдадут.
       
       Ответ князя Одоевского, государственного преступника, приговоренного к каторжным работам:
       
       Струн вещих пламенные звуки
       До слуха нашего дошли,
       К мечам рванулись наши руки,
       Но лишь оковы обрели.
       
       * * *
       
       Но будь спокоен, Бард, -- цепями,
       Своей судьбой гордимся мы,
       И за затворами тюрьмы
       Обет святой пребудет с нами.
       
       * * *
       
       Наш скорбный труд не пропадет;
       Из искры возгорится пламя,
       И просвещенный наш народ
       Сберется под святое знамя.
       
       * * *
       
       Пушкин мне говорил: "Я намерен написать книгу о Пугачеве. Я поеду на место, перееду через Урал, поеду дальше и явлюсь к вам просить пристанища в Нерчинских рудниках". Он написал свое великолепное сочинение, всеми восхваляемое, но до нас не доехал.
       Сестра Орлова приехала в Москву проститься со мной. Ее муж, один из главных деятелей общества, проживал тогда спокойно в деревне: его спас брат его -- граф Орлов как при помощи ответов, которые он помогал давать ему за запросы, присылаемые в тюрьму, так и в силу благосклонности, которую он пользовался у его величества. Я забросала сестру вопросами о деле, она отвечала уклончиво. Что меня больше всего мучило, это то, что я прочла в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать с целью вскрытия правительственных бумаг. Я просила сестру со слезами на глазах: "Ужели правда, что Сергей мог подделать печать?" Она мне ответила, что это вздор, и старалась меня успокоить, но ничего мне не объяснила; вероятно, она боялась, как бы я не стала об этом рассказывать до своего отъезда; но под конец созналась в том, что Сергей для того, чтобы спасти ее мужа, распечатал не казенную бумагу, а письмо, будучи к тому почти уполномоченным Киселевым, которому оно было адресовано. Вот как было дело: в 1822 году произошли беспорядки в 16-й дивизии, которою командовал Михаил Орлов; его окружающие были мало сдержанны в своих словах к ученикам школ, устроенных по методу Ланкастера, введенному в России Михаилом (Орловым). Все эти неосторожные и несвоевременные слова передавались унтер-офицерам и рядовым; они повели к нарушению порядка подчинения, о чем было доведено до императора Александра I, который приказал назначить следствие. Генерал Киселев, начальник штаба 2-й армии, был очень дружен с Михаилом и Сергеем; будучи вынужден ехать за границу, по нездоровью своей жены, он сказал моему мужу: "Мне досадно, что я не могу остаться еще на несколько дней: я жду письма относительно дела Михаила, я бы его сообщил вам, дабы вы могла предупредить его о том, что делается". На другой же день это письмо было получено моим мужем, который его прочитал, запечатал первой попавшейся печатью и, таким образом, дал Михаилу возможность приготовить свои ответы. Такой поступок не только не предосудителен, но даже не представляет злоупотребления доверием, так как Киселев желал, чтобы это письмо было известно Орлову.
       Но возвратимся к моему путешествию. Сестра, видя, что я уезжаю без шубы, испугалась за меня и, сняв со своих плеч салоп на меху, надела его на меня. Кроме того, она снабдила меня книгам, шерстями для рукоделья и рисунками. Я должна была провести два дня в Москве, так как не могла не повидать родственников наших сосланных; они мне принесли письма для них и столько посылок, что мне пришлось взять вторую кибитку, чтобы везти их. Я покидала Москву скрепя сердце, но не падая духом; со мной были только человек и горничная, которая "по паспорту ходила" и оказалась очень не надежной. Я ехала день и ночь, не останавливаясь и не обедая нигде; я просто пила чай там, где находила поставленный самовар; мне подавали в кибитку кусок хлеба, или что попало, или же стакан молока, и этим все ограничивалось. Однажды в лесу я обогнала цепь каторжников; они шли по пояс в снегу, так как зимний путь еще не был проложен; они производили отталкивающее впечатление своей грязью и нищетой. Я себя спрашивала: "Неужели Сергей такой же истощенный, обросший бородой и с нечесанными волосами?"
       Я приехала в Казань вечером; был канун Нового года; меня высадили, не знаю почему, в гостинице; дворянское собрание было в том же дворе, залы его были ярко освещены, и я увидела входящие на бал маски. Я говорила себе: "Какая разница! здесь собираются танцевать и веселиться, а я еду в пропасть: для меня все кончено, нет больше ни песен, ни танцев". Это ребячество было простительно в моем возрасте: мне только что минул 21 год. Мои мысли были прерваны появлением чиновника военного губернатора; он меня предупреждал, что я лучше сделаю, если вернусь обратно, так как княгиня Трубецкая, которая проехала раньше, должна была остановиться в Иркутске (ее не пустили дальше), а вещи ее подвергли обыску. Я ответила, что все предостороженности мною приняты и что меня пропустят, так как у меня есть на то разрешение государя императора. Это мне напоминает, как сестра Орлова, чтобы помешать мне ехать, говорила: "Что ты делаешь? Твой муж, может быть, запил, опустился!" -- "Тем более мне надо ехать", -- отвечала я. Я продолжала путь; погода была ужасная; хозяин гостиницы мне сказал, что было бы осторожнее обождать, потому что будет метель.
       Я подумала, что не с тем еще мне придется бороться в Сибири, велела опустить рогожу с верха кибитки и поехала. Но я не знала степных метелей: снег накопляется на полости кибитки, между нами и ямщиком образовалась целая снежная гора. Я заставила прозвонить свои часы, они пробили полночь -- мой Новый год, моя встреча Нового года! Я повернулась к своей горничной, чтобы пожелать ей хорошего года, не имея никого другого, кого поздравить; но она была так не в духе, я нашла ее выражение лица таким отталкивающим, что обратилась к ямщику: "С Новым годом тебя поздравляю!" И моя мысль перенеслась к моим родителям, к моей молодости, моему детству. Как этот день всегда у нас праздновался, сколько радостей, сколько удовольствий! А мой бедный Сергей, что с ним? Тяжелая действительность представилась мне во всей своей силе; я продолжала думать только о муже. Лошади стали; ямщик объявил, что мы сбились с дороги и что надо выйти и искать убежища. К счастью, неподалеку оказалось зимовье дровосека, мы вошли в него; я велела затопить печь, заварила чай для людей и дождалась утра, чтобы продолжать путь. Так ехала я в продолжении 15 дней, то пела, то говорила стихи, не встретив на пути ничего примечательного; я не видела местности, через которую проезжала: холод стоял сильный, и кибитка была закрыта. Однажды вечером слуга сказала мне, что мы подъезжаем к станции; я приказала поднять рогожу и увидела большие костры, разложенные среди деревни; их поддерживали, чтобы дать возможность толпе народа обогреться: женщины, дети, солдаты, крестьяне -- все стояли вокруг огней. Я спросила: "Что это?" -- "Это Серебрянка из Нерчинска". Я в восторге: получу известие о муже. Иду на почтовую станцию и для вида спрашиваю себе чаю. Входит офицер, провожающий Серебрянку; он не снимает фуражки и продолжает курить, выпуская клубы дыма от отвратительного табака; засаленный кисет с табаком висел у него на пуговице сюртука. Несмотря на его грубый вид, я у него спрашиваю, где находятся государственные преступники? Он взглянул на меня в упор и сказал, повернувшись спиной и уходя: "Я их не знаю и знать не хочу" (Это был некто Фитингоф, заключенный впоследствии в Соловецкий монастырь за безнравственную жизнь.) Тогда один из его солдат, стыдясь за своего начальника, подходит ко мне и говорит вполголоса: "Я их видел, они здоровы, они в Нерчинском округе, в Благодатском руднике". Этот добряк показал себя более человечным и вежливым, чем его начальник. Мое путешествие не имело больше никаких приключений, если не считать, что лошади меня понесли с самой высокой горы Алтая: я выпрыгнула в снег, не сделав себе ни малейшего вреда.
     

    ИРКУТСК
       Приехав в Иркутск, главный город Восточной Сибири, я нашла его красивым, местность чрезвычайно живописною, реку великолепною, хотя она и была покрыта льдом. Я пошла прежде всего в первую церковь, которая мне встретилась, чтобы отслужить благодарственный молебен; служивший священник оказался впоследствии настоятелем в нашей тюрьме. Моему удивлению и восторгу не было предела, когда я увидела клавикорды, которые моя милая Зинаида Волконская велела привязать сзади моей кибитки, тихонько от меня. Это внимание было тем более ценно, что в то время во всем Иркутске имелось лишь одно фортепьяно, которое принадлежало губернатору. Я села играть и петь и не чувствовала себя уже такой одинокой. Занимаемая мною квартира была именно та, из которой Каташа выехала в тот самый день в Забайкалье. Гражданский губернатор Цейдлер, старый немец, тотчас же приехал ко мне, чтобы наставлять меня и уговорить возвратиться в Россию. Это ему было приказано. Его величество не одобрял следования молодых жен за мужьями: этим возбуждалось слишком много участия к бедным сосланным. Так как последним было запрещено писать родственникам, то надеялись, что этих несчастных скоро забудут в России, между тем как нам, женам, невозможно было запретить писать и тем самым поддерживать родственные отношения.
       Губернатор, видя мою решимость ехать, сказал мне: "Подумайте же, какие условия вы должны будете подписать". -- "Я их подпишу, не читая". -- "Я должен велеть обыскать все ваши вещи, вам запрещено иметь малейшие ценности". С этими словами он ушел и прислал ко мне целую ватагу чиновников. Им пришлось переписывать очень мало: немного белья, три платья, семейные портреты и дорожную аптечку; затем они открыли ящики с посылками. Я им сказала, что все это предназначается для моего мужа; тогда мне предъявили к подписи пресловутую записку, причем они мне сказали, чтобы я сохранила с нее копию, дабы хорошенько ее запомнить. Когда они вышли, мой человек, прочитавший ее, сказал мне со слезами на главах: "Княгиня, что вы сделали, прочтите же, что они от вас требуют!" -- "Мне все равно, уложимся скорее и поедем".
       Вот эта подписка:
     

    1
       "Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, делается естественно причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, то есть будет признаваема не иначе, как женою ссыльнокаторжного, и с тем вместе примет на себя переносить все, что состояние может иметь тягосттного, ибо даже и начальство не в состоянии будет защищать ее от ежечасных могущих быть оскорблений от людей самого развратного, презрительного класса, которые найдут в том как будто некоторое право считать жену государственного претсупника, несущего равную с ним участь, себе подобною; оскорбления сии могут быть даже насильственные. Закоренелым злодеям не страшны наказания.

    2
       Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казенные заводские крестьяне.

    3
       Ни денежных сумм, ни вещей многоценных с собой взять не дозволено; это запрещается существующими правилами и нужно для собственной безопасности по причине, что сии места населены людьми, готовыми на всякого рода преступления.

    4
       Отъездом в Нерчинский край уничтожается право на крепостных людей, с ними прибывших".
       
       Приведя в порядок вещи, разбросанные чиновниками, и приказав вновь все уложить, я вспомнила, что мне нужна подорожная. Губернатор после данной мне подписки не удостаивал меня своим посещением, приходилось мне ждать его в передней. Я пошла к нему, и мне выдали подорожную на имя казака, который должен был меня сопровождать, мое же имя заменялось словами "с будущим".
       По возвращении домой я нашла у себя Александру Муравьеву (рожденную Чернышеву); она только что приехала; выехав несколькими часами ранее ее, я опередила ее на 8 дней. Мы напились чаю, то смеясь, то плача; был повод к тому и другому: нас окружали те же вызывающие смех чиновники, вернувшиеся для осмотра ее вещей. Я отправилась дальше настоящим курьером; я гордилась тем, что доехав до Иркутска лишь в 20 суток.
       Я переехала Байкал ночью при жесточайшем морозе: слеза замерзала в глазу, дыхание казалось леденело. В Верхнеудинске, небольшом уездном городке, я не нашла снега; почва там такая песчаная, что вбирает в себя весь снег; то же самое происходит и в Кяхте, в нашем пограничном городе, -- холод там ужасный, но нет санного пути. Я остановилась у полковника Александра Муравьева, сосланного, но без разжалования; его жена и невестки меня приняли с распростертыми объятиями; было уже поздно, и они заставили меня провести у них ночь; на другой день я взяла две перекладные, велела уложить в них вещи, оставила кибитки и отправилась далее.
       Мысль ехать на перекладных меня очень забавляла, но моя радость прошла, когда я почувствовала, что меня трясет до боли в груди; я приказала останавливаться, чтобы передохнуть свободно. Это удовольствие я испытывала на протяжении 600 верст; при этом я голодала: меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях, а они содержались бурятами, питавшимися только сырой, сушеной или соленой говядиной и кирпичным чаем с топленым жиром. Наконец, я приехала в Бянкино к местному богатому купцу, который был очень внимателен ко мне; он приготовил мне целый пир и оказывал мне величайшее почтение. Меня одолевал сон, я едва емy отвечала и заснула на диване. На другой день я приехал в Большой Нерчинский Завод -- местопребывание начальника рудников. Здесь я догнала Каташу, уехавшую восемью днями ранее. Свидание было для нас большой радостью; я была счастлива иметь подругу, с которой могла делиться мыслями; мы друг друга поддерживали; до сих пор моим исключительным обществом была моя отталкивающая от себя горничная. Я узнала, что мой муж находится в 12 верстах, в Благодатском руднике. Каташа, выдав вторую подписку, отправилась вперед, чтобы известить Сергея о моем приезде. По выполнении различных несносных формальностей, Бурнашев, начальник рудников, дал мне подписать бумагу, по которой я согласилась видеться с мужем только два раза в неделю в присутствии офицера и унтер-офицера, никогда не приносить ему ни вина, ни пива, никогда не выходить из деревни без разрешения заведующего тюрьмою и, -- еще какие-то другие условии. И это после того, как я покинула своих родителей, своего ребенка, свою родину, после того, как проехала 6 тысяч верст и дала подписку, по которой отказывалась от всего и даже от защиты закона, -- мне заявляют, что я и на защиту своего мужа не могу более рассчитывать. Итак, государственные преступники должны подчиняться всем строгостям закона, как простые катожники, но не имеют права на семейную жизнь, даруемую величайшим преступникам и злодеям. Я видела, как последние возвращались к себе по окончании работ, занимались собственными делами, выходили из тюрьмы; лишь после вторичного преступления на них надевали кандалы и заключали в тюрьму, тогда как наши мужья были заключены и в кандалах со дня своего приезда. Бурнашев, пораженный моим оцепенением, предложил мне ехать в Благодатск на другой же день, рано утром, что я и сделала; он следовал за мной в своих санях.
     

    БЛАГОДАТСКИЙ РУДНИК
       Это была деревня, состоящая из одной улицы, окруженная горами, более или менее взрытыми раскопками, которые там производились для добывания свинца, содержащего в себе серебряную руду. Местоположение было бы красиво, если бы не вырубили, на 50 верст кругом, лесов из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались; даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый.
       Тюрьма находилась у подножья высокой горы; это была прежняя казарма, тесная, грязная, отвратительная. Трое солдат и унтер-офицер содержали внутренний караул; они никогда не сменялись. Впоследствии поставили 12 казаков при унтер-офицере для наружного караула. Тюрьма состояла из двух комнат разделенных большими, холодными сенями. Одна из них была занята беглыми каторжниками; вновь пойманные, они содержались в кандалах. Другая комната была предназначена нашим государственным преступникам; входная ее часть занята с была солдатами и унтер-офицером, курившими отвратительный табак и нимало не заботившимися о чистоте помещения. Вдоль стен комнаты находились сделанные из досок некоторого рода конуры или клетки, назначенные для заключенных; надо было подняться на две ступени, чтобы войти в них. Отделение Сергея имело только три аршина в длину и два в ширину; оно было так низко, что в нем нельзя было стоять; он занимал его вместе с Трубецким и Оболенским. Последний, для кровати которого не было места, велел прикрепить для себя доски над кроватью Трубецкого. Таким образом, эти отделения являлись маленькими тюрьмами в стенах самой тюрьмы. Бурнашев предложил мне войти. В первую минуту я ничего не разглядела, так как там было темно; открыли маленькую дверь налево, и я поднялась в отделение мужа. Сергей бросился ко мне; бряцание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страдания. Вид его кандалов так воспламенил и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени поцеловала его кандалы, а потом -- его самого. Бурнашев, стоявший на пороге, не имея возможности войти по недостатку места, был поражен изъявлением моего уважения и восторга к мужу, которому он говорил "ты" и с которым обходился, как с каторжником.
       Действительно, если даже смотреть на убеждения декабристов, как на безумие и политический бред, все же справедливость требует признать, что тот, кто жертвует жизнью за свои убеждения, не может не заслуживать уважения соотечественников. Кто кладет голову свою на плаху за свой убеждения, тот истинно любит отечество, хотя, может быть, и преждевременно затеял дело свое.
       Я старалась казаться веселой. Зная, что мой дядя Давыдов находится за перегородкой, я возвысила голос, чтобы он мог меня слышать, и сообщила известия о его жене и детях. По окончании свидания, я пошла устроиться в крестьянской избе, где поместилась Каташа; она была до того тесна, что, когда я ложилась на полу на своем матраце, голова касалась стены, а ноги упирались в дверь. Печь дымила, и ее нельзя было топить, когда на дворе бывало ветрено; окна были без стекол, их заменяла слюда.
       По тюремным правилам, на работы ходили ежедневно, кроме воскресенья, от 5-ти часов утра до 11-ти: урочная работа была в три пуда руды на каждого.
       Здесь кстати упомянуть, как правительство ошибается относительно нашего доброго русского народа. В Иркутске меня предупреждали, что я рискую подвергнуться оскорблениям или даже быть убитой в рудниках и что власти не будут в состоянии меня защитить, так как эти несчастные не боятся больше наказаний. Теперь я жила среди этих людей, принадлежащих к последнему разряду человечества, а, между тем, мы видели с их стороны лишь знаки уважения; скажу больше: меня и Каташу они просто обожали и не иначе называли наших узников, как "наши князья", "наши господа", а когда работали вместе с ними в руднике, то предлагали исполнять за них урочную работу; они приносили им горячий картофель, испеченный в золе. Эти несчастные, по окончании срока каторжных работ, выдержав наказание за свои преступления, большею частью, исправлялись, начинали трудиться на себя, делались добрыми отцами семьи и даже брались за торговлю. Немного нашлось бы таких честных людей среди выходящих из острогов во Франции или понтонов в Англии.
       На другой день по приезде в Благодатск я встала с рассветом и пошла по деревне, спрашивая о месте, где работает муж. Я увидела дверь, ведущую как бы в подвал для спуска под землю, и рядом с нею вооруженного сторожа. Мне сказали, что отсюда спускаются наши в рудник; я спросила, можно ли их увидеть на работе; этот добрый малый поспешил мне дать свечу, нечто вроде факела, и я, в сопровождении другого, старшего, решилась спуститься в этот темный лабиринт. Там было довольно тепло, но спертый воздух давил грудь; я шла быстро и услышала за собой голос, громко кричавший мне, чтобы я остановилась. Я поняла, что это был офицер, который не хотел мне позвволить говорить с ссыльными. Я потушила факел и пустилась бежать вперед, так как видела в отдалении блестящие точки: это были они, работающие на небольшом возвышении. Они спустили мне лестницу, я влезла по ней, ее втащили, -- и, таким образом, я могла повидать товарищей моего мужа, сообщить им известия из России и передать привезенные мною письма. Мужа тут не было, не было ни Оболенского, ни Якубовича, ни Трубецкого; я увидела Давыдова, обоих Борисовых и Артамона Муравьева. Они были в числе первых 8-ми, высланных из России и единственных, попавших в Нерчинские заводы. Между тем, внизу офицер терял терпение и продолжал меня звать; наконец, я спустилась; с тех пор было строго запрещено впускать нас в шахты. Артамон Муравьев назвал эту сцену "моим сошествием в ад".
       Приезд наш принес много пользы заключенным. Не имея возможности писать, они были лишены известий о своих, а равно и всякой денежной помощи. Мы за них писали, и с той поры они стали получать письма и посылки. Между тем, у нас не хватало денег; я привезла с собой всего 700 рублей ассигнациями; остальные же деньги находились в руках губернатора.
       У Каташи не оставалось больше ничего. Мы ограничили свою пищу: суп и каша -- вот наш обыденный стол; ужин отменили. Каташа, привыкшая к изысканной кухнее отца, ела кусок черного хлеба и запивала его квасом. За таким ужином застал ее один из сторожей тюрьмы и передал об этом ее мужу. Мы имели обыкновение посылать обед нашим; надо было чинить их белье. Как сейчас вижу перед собой Каташу с поваренной книгой в руках, готовящую для них кушанья и подливы. Как только они узнали о нашем стесненном положении, они отказались от нашего обеда; тюремные солдаты, все добрые люди стали на них готовить. Это было весьма кстати, так как наши девушки стали очень упрямиться, не хотели ни в чем нам помогать и начали дурно себя вести, сходясь с тюремными унтер-офицерами и казаками. Начальство вмешалось и потребовало их удаления. Не могу передать, с какой грустью мы смотрели на их отъезд в Россию; заключенные стояли все у окон, провожали глазами их телегу; каждый за них думал: "Этот путь загражден для меня". Мы остались без горничных; я мела полы, прибирала комнату, причесывала Каташу, и, уверяю вас, что дело в нашем хозяйстве шло лучше.
       Когда началась оттепель, я стала замечать, как несчастные бессемейные каторжники, жившие в общей казарме, садились часто у порога своей тюрьмы и глядели вдаль. Я спросила о причине, и мне сказали, что о приближением весны ими овладело неотразимое желание бежать и что они встречали радостно таяниe снега: не имея ни шубы, ни сапог, они не могли зимою отважиться на побег, весною же большая часть их убегала; некоторые из них доходили до России; их никогда не выдавали, и они доживали там свой век.
       Первое время наши прогулки с Каташею ограничивались деревенским кладбищем, и мы спрашивали друг друга: "Здесь ли нас похоронят?" Но эта мысль была до того безотрадна, что мы перестали ходить в эту сторону. Летом мы делали от 10 до 15 верст пешком. Нашим любимым препровождением времени было сидеть на камне против окна тюрьмы; оттуда я разговаривала с мужем и довольно громко, там как расстояние было значительное. Меня очень стесняло то, что я видеда, как выходили из тюрьмы несчастпые, отправлявшмеся за водой или за дровами; они были без рубашек или в одном необходимом белье. Я купила холста и заказала им белье. Наши деньги были сданы начальнику заводов; Каташа и я, мы были обязаны отправляться почередно в Большой завод для предоставления отчета в наших ежедневных расходах. Я ездила в телеге со своим человеком, но прилично одетая и в соломенной шляпе с вуалью. Мы с Каташей всегда одевались опрятно, так как не следует никогда ни падать духом, ни распускаться, тем более в этом крае, где благодаря нашей одежде, нас узнавали издали и подходили к нам с почтением. Я возвращалась с купленной провизией, иногда сидя на куле муки; это не умаляло уважения ко мне, и народ всегда кланялся мне. Однажды, для разнообразия, я вздумала поехать туда верхом, взяла казачью лошадь, велела привязать к седлу еще рожок и поехала, веселая, в сопровождении своего человека, чтобы представить Бурнашеву свои счеты. Он всегда прочитывал их со вниманием, а на этот раз рассердился не на шутку и сказал мне: "Вы не имеете права раздавать рубашки; вы можете облегчать нищету, раздавая по 5 или 10 копеек нищим, но не одевать людей, находящихся на иждивении правительства". -- "В таком случае, милостивый государь, прикажите сами их одеть, так как я не привыкла видеть полуголых людей на улице". -- "Ну, не сердитесь, сударыня; впрочем, вы откровенны, как дитя, я это предпочитаю, а ваша подруга всегда хитрит со мной". Своим простым здравым смыслом он понял это; у Каташи был очень тонкий ум. Я положила конец разговору, сказав, что должна ехать, так как не хочу, будучи верхом, запаздывать в город. "Как, вы верхом?" И он пошел за мною. Он никогда не видел дамского седла и выразил мне свое удивление: тамошние женщины ездили всегда верхом по-мужски.
       С тех пор я стала делать большие прогулки; я доставляла себе удовольствие въезжать в Китай, от границы которого мы находились, по прямому пути, только в 12 верстах. Жители Благодатска отправлялись ежегодно, в известные дни, на границу для обмена своих скромных произведений на кирпичный чай и на просо. Этот вид контрабанды существовал долго и был подспорьем для бедных людей, у которых не было бы чем уплатить таможенные пошлины.
       Как я вам уже сказала, я только два раза в неделю xoдила на свидание с мужем. В один из промежутков времени между этими свиданиями произошло событие, очень нас напугавшее и огорчившее. Господин Рик, горный офицер, которому был поручен надзор за тюрьмою, придумал усугубить тяготы заключенных: он потребовал, чтобы, тотчас по возвращении с работы, вместо того, чтобы вымыться и обедать вместе, они шли каждый в свое отделение и там ели, что будет подано. Кроме того, он из экономии перестал им давать свечи. Оставаться же без света с 3-х часов пополудни до 7 часов утра зимой, в какой-то клетке, где можно было задохнуться, было настоящей пыткой, при всем том, он запретил всякие разговоры из одного отделения в друroe. Зная, до какой степени тюремщики боятся, чтобы вверенные им арестанты не покушались на свою жизнь, наши сговорились не принимать никакой пищи, чтобы напугать Рика. Целый день они ничего не ели; обед и ужин отослали нетронутыми; на второй день -- та же история. Рик потерял голову, он немедленно послал доклад о том, будто государственные преступники в полном возмущении и хотят уморить себя голодом. Это было еще зимою, через несколько дней после моего приезда. Я ничего не подозревала, Каташа тоже. Велико было наше удивление, когда мы увидели, что приехал Бурнашев со своей свитой. Они остановились в избе, рядом с нашей; вокруг собрались местные жители. Я спросила у одной из женщин, что все это значило; она мне ответила: "Секретных судить будут". Я увидела мужа и Трубецкого, медленно подходивших под конвоем солдат. Каташа, легко терявшая голову, сказала мне, что у Сергея руки связаны за спиной; этого не было: я знала его привычку так ходить. Затем я вижу, что она подбегает к стоявшему там солдату горного ведомства; потом возвращается с довольным лицом и говорит мме: "Мы можем быть спокойны, ничего не случится, я сейчас спросила у солдата, приготовили ли розги, он мне сказал, что нет".-- "Каташа, что вы сделали! Мы и допускать не должны подобной мысли". Мой муж приближался; я стала на колени на снегу, умоляя его не горячиться, он мне это обещал. Бурнашев (как я узнала позже) принял строгий и крутой вид, грозя им наказанием кнутом в случае возмущения, и, после длинной речи, позволил им объясниться. Сергей сказал ему, что никто и не думал о возмущении, но что господин Рик запирал их по возвращении с работы в отделениях без света, не позволяя им обедать вместе; отделения же эти были низки и темны, в них нельзя было даже выпрямиться. Я увидела мужа, шедшего обратно; он спокойно сказал мне: "Все вздор", и рассеял мою тревогу, уверяя, что все обойдется благополучно. Затем привели остальных; им было легко отвечать, так как Сергей предупредил о вопросах, которые им будут поставлены. Когда всех увели, мы с Каташею вошли к Бур-нашеву, которого я прямо спросила о причине всего происшедшего. Он мне отвечал: "Ничего, ничего, мой офицер сделал из мухи слона". Все же было заметно, что он разделял боязнь Рика, так как приказал немедленко отпереть отделения, дозволил нашим проводить время к тюрьме, как они желают, и разрешил выдавать им свечи вечером. Вскоре после этого Рик был уволен и заменен господином Резановым, честным и достойным человеком в преклонных уже летах. Оп приходил в тюрьму играть в шахматы и водил наших на прогулку, когда наступила теплая погода; прогулки эти длились по нескольку часов; при этом братья Борисовы, страстные естествоиспытатели, собирали травы и составили коллекцию насекомых и бабочек.
       Кроме нашей тюрьмы, была еще другая, в которой содержались бегавшие несколько раз и совершившие грабежи. Их кандалы были гораздо тяжелее и работы труднее. Между ними находился известный разбойник Орлов, герой своего рода. Он никогда не нападал на людей бедных, а только на купцов и, в особенности, на чиновников; он даже доставлял себе удовольствие некоторых из них высечь. У этого Орлова был чудный голос, он составил хор из своих товарищей по тюрьме, и, при заходе солнца, я слушала, как они пели с удивительной стройностью и выражением; одну песнь, полную глубокой грусти, они особенно часто повторяли: "Воля, воля дорогая". Пение было их единственным развлечением; скученные в тесной темной тюрьме, они выходили из нее только на работы. Я им помогала, насколько позволяли мои средства, и поощряла их пение, садясь у их грустного жилища. Однажды я вдруг узнаю, что Орлов бежал. Все поиски за ним остались тщетны. Гуляя как-то в направлении нашей тюрьмы, я увидела следовавшего за мною каторжника; это был когда-то бравый гусар; он мне сказал вполголоса: "Княгиня, Орлов меня посылает к вам, он скрывается на этих горах, в скалах над вашим домом; он уже давно там и просит вас прислать ему денег на шубу; ночи стали уже холодными". Я очень испугалась этого сообщения, а между тем, как оставить несчастного без помощи? Я вернулась домой и взяла 10 рублей; я заранее сказала бывшему гусару, чтобы он за мной не следовал, но заметил бы то место, где я во время прогулки нагнусь, чтобы положить деньги под камень. Он все исполнил, как я ему сказала, и тотчас же нашел их. Прошло две недели; я была одна в своей комнате; Каташа еще не возвратилась со свиданья с мужем; я пела за фортепьяно, было довольно темно; вдруг кто-то вошел, очень высокого роста, и стал на колени у порога. Я подошла -- это был Орлов "в шубе", с двумя ножами за поясом. Он мне сказал: "Я опять к вам, дайте мне что-нибудь, мне нечем больше жить; Бог вернет вам, ваше сиятельство!" Я дала ему пять рублей, прося его скорее уйти. Каташа, по возвращении из тюрьмы, очень встревожилась от этого появления, да и было от чего, как вы увидите. Я легла поздно, все думая об этом разбойнике, которого могли схватить, и тогда Бурнашев не преминул бы повторить свои обычные слова: "Вы хотите поднять каторжников". Среди ночи я услыхала выстрелы. Бужу Каташу, и мы посылаем в тюрьму за известиями. Там все спокойно; но вся деревня поднялась на ноги, и мне говорят, что беглых схватили на горе и всех арестовали, кроме Орлова, который бежал, вылезши сквозь трубу, или, вернее, сквозь дымовое отверстие. Несчастный, вместо того, чтобы купить себе хлеба, устроил попойку с товарищами, празднуя их побег. На другой день -- наказанные плетьми с целью узнать, от кого получены деньги на покупку водки; никто меня не назвал; гусар предпочел обвинить себя в краже, чем выдать меня, как он мне сказал впоследствии. Сколько чувства благодарности и преданности в этих людях, которых мне представляли, как извергов!
       Настал Великий пост. Наши не могли добиться священника, и, так как в деревне не было церкви, мы с Каташей решили поехать в Большой завод, чтобы там говеть. Это заняло у нас четыре дня. Мы грустно провели праздники: единственным нашим развлечением было сидеть на камне против тюрьмы. Я также играла с деревенскими детьми, рассказывала им священную историю; они меня слушали с восторгом. Однажды утром открывается дверь, и к нам является чиновник, совершенно пьяный, который поздравляет нас с праздником, и подходит христосоваться, по народному обычаю, я ему отвечаю, что в России это не принято, а, между тем, загородившись стулом и влача его за собой, дошла до двери и открыла ее. Вошел мой человек; в это время Каташа разговаривала с этим господином, который оказался почтмейстером. Ефим сказал ему, что у начальника тюрьмы его ждет завтрак; не видя ничего у нас на столе, он ушел. На другой день Каташа отправилась в Большой завод к обедне и зашла к купцу, у которого нам было приказано всегда останавливаться ввиду того, что он был доносчиком Бурнашева. У хозяйки было много гостей, приглашенных к обеду; она пригласила Каташу к столу; отказаться -- значило нанести смертельную обиду, так как гостеприимство было главным качеством сибиряков. Каташа подчинилась и, чтобы скрыть свое смущение, заговорила со своим соседом, который оказался не кем иным, как нашим почтмейстером. Она ему говорит: "Мы старые знакомые, не правда ли?" -- "Нисколько, потому что я был у вас в пьяном виде". Каташа, совсем смущенная, разговаривала после этого с хозяйкой дома и тотчас после обеда уехала.
       Было запрещено (в Большом заводе) не только с нами видеться, но и здороваться с нами; все, кого мы встречали, сворачивали в другую улицу или отворачивались. Наши письма вручались открытыми Бурнашеву, отсылались им в канцелярию коменданта, затем шли в канцелярию гражданского губернатора в Иркутске и, наконец, в Петербург в III отделение канцелярии его величества, так, что они шли бесконечно долгое время, пока доходили до наших родственников.
       Ко всем страданиям, которые испытывались нашими заключенными, прибавилось еще новое: на них напали клопы и в таком количестве, что Трубецкой натирал себя скипидаром и то не помогало. Резанов позволил им ночевать на чердаке, что на несколько часов избавляло их от клопов. Когда я возвращалась из тюрьмы, я вытрясала свое платье, так их на мне было много. Для наших это было почти равносильно наказанию, налагаемому в Персии на преступников, которых отдают на съедение насекомым.
       Мы получили, наконец, известия от Александрины Муравьевой, которая находилась в Читинском остроге, иначе сказать в Чите -- большой деревне, где находились уже ее муж и несколько других заключенных, привезенных, по обыкновению, в почтовой телеге, под конвоем жандармов при фельдъегере. Александрина сообщила нам о прибытии коменданта Лепарского с его свитой и о том, что нас всех переведут в Читу. Для нас была большой радостью мысль, что нас соединят с другими и что мы не будем больше под начальством чиновников горного ведомства. Мы уже укладывались, когда Бурнашев велел о себе доложить: он вошел со своей свитой, все время стоявшей на ногах, и спросил меня, начала ли я готовиться к отъезду; я ему отвечала с довольным видом, что мы уже собрались. "Ну, так не спешите, вы еще не так скоро уедете, дороги ненадежны; каторжники, шедшие из России, взбунтовались и занялись грабежом". Дело было отчасти справедливо: бунт произошел вследствие того, что эти бедные люди были лишены всего необходимого. Бурнашев боялся вовсе не за нас, а за самого себя, вообразив, что наши могут присоединиться к этим преступникам. Наконец, через две недели, мы получили разрешение ехать.

Отредактировано Иванка (2013-07-13 00:02:47)

11

Продолжение:

    ПРИЕЗД В ЧИТУ И ПРЕБЫВАНИЕ ТАМ
       Мы купили две телеги, одну для себя, другую под вещи, и поехали. Я с удовольствием возвращалась по этой дороге, окаймленной теперь красивым лесом и чудными цветами. Я опять остановилась у того богатого купца, который так хорошо меня принял.
       Наконец, мы приехали в Читу, уставшие, разбитые, и остановились у Александ-рины Муравьевой. Нарышкина и Ентальцева недавно прибыли из России. Мне сейчас же показали тюрьмы, или острог, уже наполненный заключенными: тюрем было три, вроде казарм, окруженных частоколами, высокими, как мачты. Одна тюрьма была довольно большая, другие -- очень маленькие. Александрина жила против одной из последних, в доме казака, который устроил большое окно из находившегося на чердаке слухового отверстия. Александрина повела меня туда и показывала заключенных, называла мне их по именам по мере того, как они выходили в свой огород. Они ходили, кто с трубкой, кто с заступом, кто с книгой. Я никого из них не знала; они казались спокойными, даже веселыми и были очень опрятно одеты. В числе их были совсем молодые люди, выглядевшие 18-ти -- 19-летними, как, например, Фролов и братья Беляевы.
       Наши ходили на работу, но так как в окрестностях не было никаких рудников, -- настолько плохо было осведомлено наше правительство о топографии России, предполагая, что они есть во всей Сибири, -- то комендант придумал для них другие работы: он заставлял их чистить казенные хлева и конюшни, давно заброшенные, как конюшни Авгиевы мифологических времен. Так было еще зимой, задолго до нашего приезда, а когда настало лето, они должны были мести улицы. Мой муж приехал двумя днями позже нас со своими товарищами и с неизбежными их спутниками. Когда улицы были приведены в порядок, комендант придумал для работ ручные мельницы; заключенные должны были смолоть определенное количество муки в день; эта работа, налагаемая как наказание в монастырях, вполне отвечала монастырскому образу их жизни. Так провела большая часть их 15 лет своей юности в заточения, тогда как приговор установ-лял ссылку и каторжные работы, а никак не тюремное заточение.
       Мне нужно было искать себе помещение. Нарышкина уже жила с Александри-ною. Я пригласила к себе Ентальцеву и, втроем с Каташей, мы заняли одну комнату в доме дьякона; она была разделена перегородкой, и Ентальцева взяла меньшую половину для себя одной. Этой прекрасной женщине минуло уже 44 года; она была умна, прочла все, что было написано на русском языке, и ее разговор был приятен. Она была предана душой и сердцем своему угрюмому мужу, бывшему полковнику артиллерии. Каташа была нетребовательна и всем довольствовалась, хотя выросла в Петербурге, в великолепном доме Лаваля, где ходила по мраморным плитам, принадлежавшим Нерону, приобретенным ее матерью в Риме, -- но она любила светские разговоры, была тонкого и острого ума, имела характер мягкий и приятный.
       Заговорив о своих подругах, я должна вам сказать, что к Александрине Муравьевой я была привязана больше всех; у нее было горячее сердце, благородство проявлялось в каждом ее поступке; восторгаясь мужем, она боготворила его и хотела, чтобы мы к нему относились так же. Никита Муравьев был человек холодный, серьезный -- человек кабинетный никак не живого дела; вполне уважая его, мы, однако же, не разделяли ее восторженности. Нарышкина, маленькая, очень полная, несколько аффектированная, но, в сущности, вполне достойная женщина; надо было привыкнуть к ее гордому виду, и тогда нельзя было ее не полюбить. Фон-Визина приехала вскоре после того, как мы устроились; у нее было совершенно русское лицо, белое, свежее, с выпуклыми голубыми глазами; она была маленькая, полненькая, при этом -- очень болезненная; ее бессонницы сопровождались видениями; она кричала по ночам так, что слышно было на улице. Все это у нее прошло, когда она переехала на поселение, но только осталась мания, уставив на вас глаза, предсказывать вам вашу будущность, однако и эта странность у нее потом прошла. По возвращении в Россию, она лишилась мужа и 53 лет от роду вышла вторично замуж за Пущина, крестного отца моего сына.
       Анненкова приехала к нам, нося еще имя м-ль Поль. Это была молодая француженка, красивая, лет 30; она кипела жизнью и веселием и умела удивительно выискивать смешные стороны в других. Тотчас по ее приезде комендант объявил ей, что уже получил повеление его величества относительно ее свадьбы. С Анненкова, как того требует закон, сняли кандалы, когда повели в церковь, но, по возвращении, их опять на него одели. Дамы проводили м-ль Поль в церковь; она не понимала по-русски и все время пересмеивалась с шаферами -- Свистуновым и Александром Муравьевым. Под этой кажущейся беспечностью скрывалось глубокое чувство любви к Анненкову, заставившее ее отказаться от своей родины и от независимой жизни. Когда она подавала просьбу его величеству о разрешении ей ехать в Сибирь, он был на крыльце; садясь в коляску, он спросил ее: "Вы замужем?" -- "Нет, государь, но я хочу разделить участь сосланного". Она осталась преданной женой и нежной матерью; она работала с утра до вечера, сохраняя при этом изящество в одежде и свой обычный говор. На следующий год к нам приехала Давыдова. Она привезла с собой мою девушку Машу, которая умолила моих родителей позволить ей ехать ко мне. Позже прибыли к нам еще три дамы (всего десять), о которых я расскажу в свое время.
       Письма из России к нам приходили более аккуратно, a равно и посылки. Я получила "обоз" с провизией; сахар, вино, прованское масло, рис и даже портер; это единственный раз, что я имела это удовольствие; позже я узнала причину невнимания этого рода: мои родные уехали за Границу. Между тем, Каташа, Александрина и Нарышкина получали ежегодно все необходимое, так что всегда имелись вино и крупа для больных. Скоро нам разрешили свидание на дому, и как раз в это время я получила свою провизию; все было распределено между товарищами. Затруднение состояло в передаче вина, строго запрещавшегося в тюрьме. Во время свиданий Сергей клал по две бутылки в карманы и уносил с собой; так как у меня их было всего пятьдесят, то перенесены они были скоро.
       В Чите наша жизнь стала сноснее; дамы виделись между собой во время прогулок в окрестностях деревни; мужчины сошлись вновь со своими старыми друзьями. В тюрьме все было общее -- вещи, книги; но было очень тесно; между постелями было не более аршина расстояния; звон цепей, шум разговоров и песен были нестерпимы для тех, у кого здоровье начинало слабеть. Тюрьма была темная, с окнами под потолком, как в конюшне. Летом заключенные проводили время на воздухе; каждый из них имел на большом дворе клочок земли, который и обрабатывал; но зимой было невыносимо. В Чите их было 73 человека; вот их имена {в тексте имена не указаны -- Прим. ред.}.
       Так как свидания допускались лишь два раза в неделю, то мы ходили к тюремной ограде -- высокому частоколу из толстых, плохо соединенных бревен; таким способом мы видались и разговаривали друг с другом. Первое время это делалось под страхом быть застигнутыми старым комендантом или его несносными адъютантами, бродившими кругом; мы давали на чай часовому, и он нас предупреждал об их приближении. Однажды один солдат горного ведомства счел своим долгом раскричаться на нас и, не довольствуясь этим, ударил Каташу кулаком. Видя это, я побежала к господину Смольянинову, начальнику в деревне, который пригрозил солдату наказанием, и тотчас же написала очень сильное письмо коменданту; последний обиделся и надулся на меня, но с тех пор мы могли, сколько хотели, оставаться у ограды. Каташа там устраивала прием, приносила от себя складной стул, так как была очень полна, и садилась; внутри тюремного двора собирался кружок, и каждый ждал своей очереди для беседы. Наше спокойствие было нарушено появлением фельдъегеря, который приехал, чтобы увезти одного из арестантов в Петербург для нового допроса. Нам необходимо было узнать, кого именно это касалось: каждая из нас боялась за своего мужа. Я пошла гулять по направлению к комендантскому дому и встретила фельдъегеря, который узнал меня, -- он меня видал у князя Петра Волконского, -- поклонился мне и сказал, проходя мимо, что должен увезти одного из заключенных, но имени он не знает. Тогда я его попросила прийти на другой день, в воскресенье, в церковь и сказать мне. Я встала рано утром, пошла в церковь и от всего сердца молила милосердного Господа, чтобы не увозили моего мужа, Слышу шпоры фельдъегеря: он становится за мной и, кладя земной поклон, говорит мне: "Это Корнилович". Я благодарила Бога и осталась до конца обедни, несмотря на нетерпение пойти успокоить мужа, но адъютанты и доносчики коменданта были тут и не спускали с нас глаз. Как только я от них освободилась, я пустилась бежать, чтобы оповестить об этом в трех тюрьмах и наших дам. Это происходило среди зимы, было 40ў мороза. Что за ужасный холод, и сколько он унес у меня здоровья!
       Все же мы не вполне верили словам фельдъегеря, который мне также сказал, что уезжает в ту же ночь. Мы решили не ложиться и распределили между собой для наблюдения все улицы деревни; я выбрала улицу коменданта, так как острог, в котором находился муж, был недалеко от его дома. Холод стоял жестокий; от времени до времени я заходила к Александрине, чтобы проглотить чашку чая; она была в центре наших действий и против тюрьмы своего мужа; у нее все время кипел самовар, чтобы мы могли согреваться. Полночь, час ночи, два часа -- ничего нового. Наконец, Каташа является и говорит нам, что на почтовой станции движение и выводят лошадей из конюшни. Я бегу к тюрьме мужа, в которой сидел и Корнилович, и вижу, как приближаются офицеры и казаки, которые дают ему приказание укладываться для отправления в Петербург. Я возвращаюсь к Александрине, и мы все становимся за забором. Была чудная лунная ночь; мы стоим молча, в ожидании события. Haконец, мы видим приближающуюся шагом кибитку; подвязанные колокольчики не звенят; офицеры штаба коменданта идут за кибиткой; как только они с нами поравнялись, мы разом вышли вперед и закричали: "Счастливого пути, Корнилович, да сохранит вас Бог!" Это было театральной неожиданностью; конвоировавшие высылаемого не могли прийти в себя от удивления, не понимая, как мы могли узнать об этом отъезде, который ими держался в величайшей тайне. Старик-комендант долго над этим раздумывал.
       Корнилович не вернулся. Пройдя через ненужный допрос, он был заключен в одну из крепостей Финляндии, где и умер несколько лет спустя. Это был человек твердого характера, и уже, конечно, не путем всевозможных унижений и нравственных страданий можно было надеяться получить от него точные сведения о деле, приводившем в ужас императора Николая до конца его дней.
       Один за другим приезжали и остальные изгнанники и размещались по тюрьмам. Привезли и двух поляков, из которых один, Рукевич, нас забавлял своими сарматскими выходками. Едва он успел войти в острог против дома Александрины, как стал у ограды и с сентиментальным видом и сильным польским акцентом запел старый французский романс: "В стенах мрачной башни младой король тоскует". Он не был ни молод, ни красив, ни привлекателен; эта претензия на французский романс, при незнании языка, нас очень позабавила.
       Некоторые из заключенных, которым пришел срок, были oтправлены на поселение, то есть освобождены от работ и рассеяны по всей Сибири: Лихарев, граф Чернышев (брат Александрины), Лисовский, Кривцов и другие. Я должна была расстаться с бедной Ентальцевой, которая уехала в Березов, маленький и самый северный город Тобольской губернии. Прощание Александрины с братом было раздирающее; они больше не свиделись. Год или два спустя, Чернышев был переведен солдатом на Кавказ. Мы занимались одеждой уезжавших; без нас некому было снабдить их бельем и платьем. Комендант дал им разрешение проститься с дамами.
     

    1829 г.
       1-го августа 1829 года пришла великая новость: фельдъегерь привез повеление снять с заключенных кандалы. Мы так привыкли к звуку цепей, что я даже с некоторым удовольствием прислушивалась к нему: он меня уведомлял о приближении Сергея при наших встречах.
       Первое время нашего изгнания я думала, что оно, наверное, кончится через 5 лет, затем я себе говорили, что будет через 10, потом через 15 лет, но после 25 лет я перестала ждать. Я просила у Бога только одного: чтобы он вывел из Сибири моих детей.
       В Чите я получила известие о смерти моего бедного Николая, моего первенца, оставленного мною в Петербурге. Пушкин прислал мне эпитафию на него:
       
       В сияньи, в радостном покое,
       У трона Вечного Отца,
       С улыбкой он глядит в изгнание земное,
       Благословляет мать и молит за отца...
       
       Через год я узнала о смерти моего отца. Я так мало этого ожидала, потрясение было до того сильно, что мне показалось, что небо на меня обрушилось; я заболела, комендант разрешил Вольфу, доктору и товарищу моего мужа, навещать меня под конвоем солдат и офицера.
       В это время прошел слух, что комендант строит в 600 верстах от нас громадную тюрьму с отделениями без окон; это нас очень огорчало. Я забыла сказать вам, что нас встревожило еще более: за год перед тем через Читу прошли каторжники; с ними было трое наших ссыльных: Сухинин, барон Соловьев, и Мозгалевский. Все трое принадлежали к Черниговскому полку и были товарищами покойного Сергея Муравьева; они прошли пешком весь путь до Сибири вместе с обыкновенными преступниками. Они известили нас о своем прибытии; муж велел мне к ним пойти, оказать им помощь, постараться успокоить Сухинина, который был очень возбужден, и внушить ему терпение. Острог, где останавливались каторжники, находился за деревней, в трех верстах от моего помещения. Я разбудила Каташу и Ентальцеву на заре, и мы отправились, конечно пешком, в страшный холод; сделав большой крюк, чтобы избежать часовых, мы дошли до острога. Когда мы приблизились к ограде, эти господа уже стояли там и нас ожидали; было еще довольно темно. Сухинин был в таком возбужденном состоянии, что и слушать нас не хотел; он говорил только о том, что надо поднять каторжных в Нерчинске, вернуться в Читу и освободить государственных преступников. Соловьев, очень спокойного характера, очень терпиливый, сказал мне, что это лишь временное возбуждение, что он успокоится. Наконец, я ушла, грустная и встревоженная. Сухинин, как только прибыл в Нерчинский Завод, стал остерегаться своих товарищей, отстранился от них и отдался в руки местных каторжников; они вооружились чем попало и, в числе 200 человек, отступили к китайской границе; и тут плохой расчет, так как китайцы всегда выдают русскому правительству беглецов, которые им себя вверяют; но наши несчастные безумцы не подверглись и этому: они все были перехвачены казаками, охранявшими границу, и заперты. Отправлен был курьер к его величеству, привезший повеление судить их в 24 часа и расстрелять наиболее виновных. Наш комендант отправился в рудники и исполнил в точности, что ему было повелено. Сухинин узнал о приговоре над ним накануне дня, назначенного для его казни, и когда вошли в его тюрьму, то нашли его мертвым: он повесился на балке, подпиравшей потолок, и ремень, который поддерживал его кандалы, послужил ему веревкою. Все остальные приговоренные были выведены за деревню и, в числе 20 человек, преданы смерти, но каким образом! Солдатам скомандовали стрелять, но их ружья были стары и заржавлены, а сами они, не умея целиться, давали промахи и попадали то в руку, то в ногу; словом -- это было настоящее истязание. На другой день комендант велел похоронить умерших, и, когда все удалились, он преклонился перед каждой могилой, прося прощения. Мы узнали все эти подробности от Соловьева и Мозгалевского, которых к нам перевели. Это навело на нас глубокую тоску. Комендант вернулся мрачный и беспокойный: он видел перед собой только побеги да пожары и спешил с окончанием постройки Петровской тюрьмы.
       Александрина, получавшая тайком много денег от свекрови, то через посылаемого к ней слугу, то другим каким-либо путем выстроила себе дом вблизи этой тюрьмы; постройка эта, при помощи богатого подарка, была произведена тем же инженером, который строил и самую тюрьму. Так как нам с Каташей едва хватало средств на жизнь, то мы и не помышляли о доме; в таком же положении находились и другие дамы.
       Чтобы дать вам понятие о простоте нравов того времени и отвлечь на минуту ваше внимание от рассказанного сейчас мною трагического происшествия, опишу вам прогулку, сделанную Нарышкиной и Ентальцевой, еще задолго до отъезда последней в Березов.
       Они вместе вышли за деревню и, незаметным образом, пройдя большое расстояние, с трудом достигли берега реки, отделявшей их от деревни; но моста на этом месте не было, -- как переправиться? Воды было немного, но все же по пояс. Они увидели местного священника, отбиравшегося сесть в душегубку, и попросили его перевезти их; невозможно: душегубка так мала, что нельзя в ней поместиться втроем. Енталь-цева не хотела оставаться одна; тогда священник предложил им сесть вдвоем, а сам, засучив свое нижнее платье, да так удачно, что напомнил Геркулеса с драпировкой на чреслах, вошел в воду и стал толкать перед собой лодку; все это произошло так быстро, что наши обе дамы едва успели отвести глаза в сторону.
       Петровская тюрьма была достроена; комендант приказал заключенным готовиться к отъезду. Это перемещение совершилось пешком в августе месяце; делали по 30 верст в день и на другой день отдыхали то в деревне, то у бурят, в юртах. Алексан-дрина и две другие дамы уехали вперед. Нарышкина, Фон-Визина и я ехали следом в нескольких часах расстояния. В 6 верстах от города Верхнеудинска сделали привал. Вблизи этого города баронесса Розен встретила своего мужа. Это была отличная женщина, несколько методичная. Она осталась с нами в Петровске всего год и уехала с мужем на поселение в Тобольскую губернию. В это же время прибыла и Юшневская. Уже пожилая, она ехала от Москвы целых шесть месяцев, повсюду останавливаясь, находя знакомых в каждом городе; в ее честь давались вечера, устраивались катания на лодках; наконец, повеселившись в дороге и узнав, что баронесса Розен уже в Верхне-удинске, она наняла почтовую карету, как молния, пролетела вдоль нашего каравана и остановилась у крестьянской избы, в которой ждал ее муж. Ей было 44 года; совсем седая, она сохранила веселость своей первой молодости.
       Мы вновь пустились в дорогу. На последней станции, не доезжая Петровска, мы застали коменданта; он передал нам письма из России и газеты. Здесь мы узнали об Июльской революции. Всю ночь то и дело раздавались среди наших песни и крики ура, часовые были в недоумении -- как могли они забавляться пением, приближаясь к каземату. Дело в том, что эти люди ничего не понимали в политике.
     

    ПЕТРОВСКИЙ ЗАВОД
       Подъезжая к Петровску, я увидела громадную тюрьму в форме подковы, под красною крышей. Она казалась мрачной: ни одного окна не выходило наружу; нас, значит, не обманули, сказав, что тюрьма была без окон. Я забыла вам передать, что из Читы все дамы писали графу Бенкендорфу (шефу жандармов), прося разрешения жить в тюрьме; нам это было дозволено. Так как дом Александрины был готов, то она поселилась в нем вне каземата, но все остальные дамы провели несколько дней в номерах своих мужей. Я купила крестьянскую избушку для моей девушки и для человека; я ходила туда переодеваться и брать ванну, и доставляла себе удовольствие проводить ночь за тюремными затворами. Уверяю вас, что слышать шум замков было очень страшно. Только год спустя семейным сосланным было разрешено жить вне тюрьмы. Самое нестерпимое в каземате было отсутствие окон. У нас весь день горел огонь, что утомляло зрение. Каждая из нас устроила свою тюрьму, по возможности, лучше; в нашем номере я обтянула стены шелковой материей (мои бывшие занавеси, присланные из Петербурга). У меня было пианино, шкаф с книгами, два диванчика, словом, было почти что нарядно. Мы все писали графу Бенкендорфу, прося его разрешения сделать в каземате окна; разрешение было дано, но наш старый комендант, более трусливый, чем когда-либо, придумал пробить их высоко, под самым потолком. Мы жили уже в своих домах, когда получилось это разрешение. Наши заключенные устроили подмостки к окнам, чтобы иметь возможность читать.
       Наш дамский кружок увеличился с приездом Камиллы Ле Дантю, помолвленной за Ивашева; она была дочь гувернантки, жившей в их доме; жених знал ее еще в отроческом возрасте. Это было прелестное создание во всех отношениях, и жениться на ней было большим счастьем для Ивашева. Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой: не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженой матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали. Словом, мы начали мало-помалу возвращаться к обычному порядку жизни; на кухне мы больше не работали, имея для этого наемных людей, но солдат всегда был налицо и сопровождал повсюду заключенного, дабы тот не забывал своего положения. То же было и со всеми женатыми.
       В этом, 1832, году ты явился на свет, мой обожаемый Миша, на радость, и счастье твоих родителей. Я была твоей кормилицей, твоей нянькой и, частью, твоей учительницей, и, когда несколько лет спустя, Бог даровал нам Нелли, твою сестру, мое счастье было полное. Я жила только для вас, я почти не ходила к своим подругам. Моя любовь к вам обоим была безумная, ежеминутная.
       Шесть месяцев после твоего рождения заболела Александрина Муравьева. Вольф не выходил из ее комнаты; он сделал все, чтобы спасти ее, но Господь судил иначе. Ее последние минуты были величественны: она продиктовала прощальные письма к родным и, не желая будить свою четырехлетнюю дочь "Нонушку", спросила ее куклу, которую и поцеловала вместо нее. Исполнив свой христианский долг, как святая, занялась исключительно своим мужем, утешая и ободряя его. Oна умерла на своем посту, и эта смерть повергла нас в глубокое уныние и горе. Каждая спрашивала себя: "Что станет с моими детьми после меня?"
       Так начался в Петровске длинный ряд годов без всякой перемены в нашей участи. Те из заключенных, которым срок кончался, уезжали, унося с собой сожаление тех, которые оставались. Некоторые из дам также уехали -- Фон-Визина, Розен, Нарышкина и Ивашева. Последняя тоже скончалась на поселении и еще очень молодая; муж скоро последовал за нею, и ее мать, приезжавшая к ним для свидания, увезла их сирот в Россию.
       Заключенные, вне часов, назначенных для казенных работ, проводили время в научных занятиях, чтении, рисовании. Н. Бестужев составил собрание портретов своих товарищей; он занимался механикой, делал часы и кольца; скоро каждая из нас носила кольцо из железа мужниных кандалов. Торсон делал модели мельниц и молотилок; другие занимались столярным мастерством, посылали нам рабочие столики и чайные ящички. Князь Одоевский занимался поэзией; он писал прелестные стихи и, между прочим, написал и следующие в воспоминание того, как мы приходили к ограде, принося заключенным письма и известия:
       
       Был край, слезам и скорби посвященный, --
       Восточный край, где розовых зарей
       Луч радостный, на небе там рожденный,
       Не услаждал страдальческих очей,
       Где душен был и воздух, вечно ясный,
       И узникам кров светлый докучал,
       И весь обзор обширный и прекрасный
       Мучительно на волю вызывал.
       
       * * *
       
       Вдруг ангелы с лазури низлетели
       С отрадою к страдальцам той страны,
       Но прежде свой небесный дух одели
       В прозрачные земные пелены,
       И вестники благие Провиденья
       Явилися, как дочери земли,
       И узникам с улыбкой утешенья
       Любовь и мир душевный принесли.
       
       * * *
       
       И каждый день садились у ограды,
       И сквозь нее небесные уста
       По капле им точили мед отрады.
       С тех пор лились в темнице дни, лета,
       В затворниках печали все уснули,
       И лишь они страшились одного, --
       Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
       Не сбросили б покрова своего.
       
       Бедный Одоевский, по окончании срока каторжных работ, уехал на поселение близ г. Иркутска; затем его отец выхлопотал, в виде милости, перевод его солдатом на Кавказ, где он вскоре и умер в экспедиции против черкесов.
       Каземат понемногу пустел; заключенных увозили, по наступлении срока каждого, и расселяли по обширной Сибири. Эта жизнь без семьи, без друзей, без всякого общества была тяжелее их первоначального заключения.
       Наконец, настала и наша очередь. Вольф, Никита и Александр Муравьевы и мы выехали одни за другими, чтобы не oстаться без лошадей на станциях. Муж заранее просил, чтоб его поселили вместе с Вольфом, доктором и старым его товарищем по службе; я этим очень дорожила, желая пользоваться советами этого прекрасного врача для своих детей; о месте же, куда нас забросит судьба, мы нисколько не беспокоились. Господь был милостив к нам и дозволил, чтобы нас поселили в окрестях Иркутска, столицы Восточной Сибири, в Урике, селе довольно унылом, но со сносным климатом, мне же все казалось хорошо, лишь бы иметь для моих детей медицинскую помощь на случай надобности.
       В той же деревне был поселен Михаил Лунин, старый товарищ моего мужа. Не найдя для нас подходящей крестьянской избы, -- все лучшие были заняты другими из наших поселенцев, -- мы переехали за 8 верст оттуда к моему свойственнику Поджио, которого привезли за год перед тем из Шлиссельбургской крепости; он нас принял с распростертыми объятьями и был тем более счастлив нашему приезду, что прошел через восемь с половиной лет одиночного заключения в этой ужасной крепости. За эти годы он видел только своего тюремщика да изредка коменданта. Его оставляли в полном неведении всего, что происходило за стенами тюрьмы, его никогда не выпускали на воздух, и, когда он спрашивал у часового: "Какой у нас день?", ему отвечали: "Не могу знать". Таким образом, он не слыхал о Польском восстании, Июльской революции, о войнах с Персией, Турцией, ни даже о холере; его часовой умер от нее у двери, а он ничего не подозревал об эпидемии. Однажды вечером он увидел свет, падавший от луны на наружную стену крепости; ему захотелось полюбоваться им, он влез к окну и с большим трудом просунул голову в маленькую форточку, довольный возможностью подышать свежим воздухом и полюбоваться на звездное небо. Вдруг он слышит шаги в коридоре; боясь, чтобы его не застали в этом положении, он хочет вытащить голову обратно, но уши мешают ему; наконец, после долгих стараний и сильно исцарапанный, он добился своего и с тех пор не делал больше подобных попыток. Сырость в его тюрьме была такова, что все его платье пропитывалось ею; табак покрывался плесенью; его здоровье настолько пострадало, что у него выпали все зубы. Но он, по крайней мере, оставался в заключении только 8 лет, тогда как бедный Батенков просидел в крепости более двадцати, не видя никого, даже коменданта. Он потерял способность говорить, и, чтобы не лишиться рассудка, читал в перечитывал библию, поставив себе задачей переводить ее мысленно на разные языки: сначала на русский, на следующий год на французский, затем на латинский. По выходе из заключения он оказался совсем разучившимся говорить: нельзя было ничего разобрать из того, что он хотел сказать; даже письма его были непонятны. Способность выражаться вернулась у него мало-помалу. При всем этом он сохранил свое спокойствие, светлое настроение и неисчерпаемую доброту; прибавьте сюда силу воли, которую вы в нем знаете, и вы поймете цену этого замечательного человека.
       Наша свобода на поселении ограничивалась, для мужчин -- правом гулять и охотиться в окрестностях, а дамы могли ездить в город для своих покупок. Наши средства были еще более стеснены, чем в каземате. В Петровске я получала десять тысяч рублей ассигнациями, тогда как в Урике мне выдавали всего две тысячи. Наши родные, чтобы восполнить это уменьшение, присылали нам сахар, чай, кофе и всякого рода провизию, как равно и одежду.
       Никита Муравьев проводил время в занятиях и чтении. Его мать понемногу переслала ему его библиотеку, воспитание дочери было его самым любимым занятием.
       Лунин вел жизнь уединенную; будучи страстным охотником, он проводил время в лесах, и только зимой жил более оседло. Он много писал и забавлялся тем, что смеялся над правительством в письмах к своей сестре. Наконец, он сделал заметки на приговоре над участниками Польской революции. Дело обнаружилось, и вот однажды, в полночь, его дом оцепляется двенадцатью жандармами, и несколько чиновников входят, чтобы его арестовать; застав его крепко спящим, они не поцеремонились разбудить его, но смутились при виде нескольких ружей и пистолетов, висевших на стене; один из них высказал свой испуг; тогда Лунин, обратившись к стоявшему около него жандарму сказал: "Не беспокойтесь, таких людей бьют, а не убивают". Ему принадлежит также следующая выходка. Во время его первоначального заключения в крепости, в Финляндии, генерал-губернатор Закревский, посетив тюрьму по служебной обязанности спросил его: "Есть ли у вас все необходимое?" Тюрьма была ужасная: дождь протекал сквозь потолок, так плоха были крыша. Лунин ответил ему, улыбаясь: "Я вполне доволен всем, мне не достает только зонтика".
       Лунин был увезен всей этой военной стражей, вооруженной против одного человека, и заключен в Акатуе, самой ужасной тюрьме, где содержались преступники-рецидивисты, совершившие убийства и грабежи. Он не долго мог выносить зараженный и сырой воздух этого последнего заключения и умер в нем через четыре года. Это был человек твердой воли, замечательного ума, всегда веселый, бесконечно добрый и глубоко верующий. Его переселение нас очень огорчило. Я ему переслала несколько книг, питательного шоколада для его больной груди и, под видом лекарства, чернил в порошке с несколькими стальными перьями, так как у него все отняли при строжайшем запрещении писать и читать что бы то ни было, кроме Библии.
       Я забыла вам сказать, что мы уже давно переселились в Урик, где постройка нашего дома продолжалась всего несколько месяцев. К нам приезжали из города, чтобы посоветоваться с доктором Вольфом, и делали это тем охотнее, что он не хотел принимать никакого вознаграждения.
       Вскоре мы были страшно напуганы предположением, что у нас отнимут наших детей, по повелению его величества. Генерал-губернатор Руперт вызвал однажды к себе моего мужа, Никиту Муравьева, Трубецкого, жившего в деревне в 30 верстах от нас, и тех из их товарищей, которые были женаты. Я сейчас поняла, что дело шло о наших детях. Эти господа отправились, и невозможно передать, какие я перенесла томления и муки, пока они не вернулись. Наконец, я увидела, что они возвращаются; муж, выходя из экипажа, сказал мне: "Ты угадала, дело касается детей; их хотят увезти в Россию, лишить их имени и поместить в казенные учебные заведения". -- "Но приказано ли взять их силою?" -- "Нет, государь только предлагает это матерям". Услыхав эти слова, я успокоилась, мир и радость опять наполнили мое сердце. Я вас схватила и стала душить в моих объятьях, покрывая вас поцелуями и говоря вам: "Нет, вы меня не оставите, вы не отречетесь от имени вашего отца". Все же отец колебался в своем отказе, говоря, что не имеет права мешать вашему возвращению в Россию, но это был лишь порыв чрезмерного чувства долга по отношению к вам. Он сдался на мои просьбы и на мой довод, что, против того, вы можете когда-нибудь упрекнуть родителей в том, что они лишили вас вашего имени без вашего на то согласия. Словом, настало вновь общее спокойствие, так как и товарищи Сергея послали свой отказ генерал-губернатору. Этот недобрый человек, думая только, как бы выказать свою служебную ровность, донес его величеству, что государственные преступники до того будто закоснели в своих преступлениях, что, вместо благодарности его величеству за отеческое предложение, отнеслись к нему с пренебрежением. Между тем, мы выразили свой отказ самым вежливым образом, так как действительно доброе чувство побудило государя предложить нам воспитать наших детей на его счет, хотя он и поставил при этом условие, сообразное с его личным взглядом на вещи.
       Пять лет спустя моему Мише исполнилось 12 лет. За это время я обставляла его всем, что только могло служить его образованию. Между прочим, в доме был господин Сабинский, сосланный поляк, отлично владевший французским языком и отдававший Мише все свое время без малейшего вознаграждения. Я просила разрешения переехать в Иркутск, дабы сын мог пройти курс гимназического образования. Граф Орлов испросил на это разрешение, и я поселилась в городе. Мужу было дозволено посещать нас два раза в неделю, а несколько месяцев спустя и совсем туда переехать.
       Другие ссыльные получили то же разрешение, по крайней мере те из них, которые были поселены в окрестностях Иркутска. Таким образом, протекло еще 19 лет, из которых последние восемь никогда не изгладятся из моего благодарного сердца; за это время генерал-губернатором был уже не Руперт, а Николай Николаевич Муравьев, честнейший и одареннейший человек. Это он открыл для России Тихий океан в то время, когда французы и англичане лишали ее Черного моря. К нам он относился так же безупречно, как и его достойная и добрая жена. В тебе Миша, он развил душевные способности для служения твоего и направил тебя на пути терпения и умственной работы.
       В год коронования императора Александра II нас всех вернули, но увы! из 121 члена Тайного общества осталось всего от 12 до 15 человек; остальные умерли или были убиты на Кавказе. Отец ваш, как вы знаете, по возвращении на родину, был принят радушно, а некоторыми -- даже восторженно.
       Бедная Каташа умерла за год перед тем; о ней глубоко сожалели ее дети, друзья, и все те, кому она делала добро.
       Ваш отец, великодушнейший из людей, никогда не питал чувства злопамятства к императору Николаю, напротив того, он отдавал должное его хорошим качествам, стойкости его xapактеpa и хладнокровию, выказанному им во многих случаях жизни; он прибавлял, что и во всяком другом государстве его постигло бы строгое наказание. На это я ему отвечала, что оно было бы не в той же степени, так как не приговаривают человека к каторжным работам, к одиночному заключению и не оставляют в тридцатилетней ссылке лишь за его политические убеждении и за то, что он был членом Тайного общества; ибо ни в каком восстании ваш отец не принимал участия, а если в их совещаниях и говорилось о политическом перевороте, то все же не следовало относиться к словам, как к фактам. В настоящее время не то еще говорится во всех углах Петербурга и Москвы, а, между тем, никого из-за этого не подвергают заключению. И если бы я смела высказать свое мнение о событии 14 декабря и о возмущении полка Сергея Муравьева, то сказала бы, что все это было несвоевременно: нельзя поднимать знамя свободы, не имея еще за собой сочувствия ни войска, ни народа, который ничего еще не понимает, -- и грядущие времена отнесутся к этим двум возмущениям не иначе, как к двум единичным событиям.

12

Благодарю Иванку за столь обширное дополнение к моему материалу.
Но я продолжу свой рассказ.

Никто Раевских в Сибирь не ссылал. Тут Анатолий оказался не прав.

Но в Сибири оказалась дочь Мария, и не в ссылке, а по собственной воле, даже наперекор всем.

Отец, Н.Н. Раевский-старший и не одобрял деятельность будущих декабристов, тем не менее, не противился родству с ними.
К старшей дочери Екатерине сватался генерал-майор Михаил Федорович Орлов (1788 - 1842 гг.), участник войн с Наполеоном с 1805 года. Именно ему довелось подписывать акт о капитуляции Парижа. В то же время, М.Ф. Орлов был одним из основателей тайной преддекабристской организации "Орден русских рыцарей", с 1818 года состоял в Союзе благоденствия и был членом его Коренного совета, участвовал в Московском съезде в 1821 году, а после перевода в Кишинев стал руководителем Кишиневской управы тайного общества.
Тем не менее, 15 мая 1821 года генерал М.Ф. Орлов стал зятем генерала Н.Н. Раевского, женившись на его старшей дочери Екатерине. После свадьбы молодые переехали в Кишинев, к месту службы М.Ф. Орлова. Их дом был открыт для всех. И для декабристов тоже, хотя тесть просил зятя отойти от этих дел…
Это событие запечатлено А.С. Пушкиным в стихах:
Меж тем как генерал Орлов –
Обритый рекрут Гименея –
Священной страстью пламенея,
Под меру подойти готов;
Меж тем, как ты, проказник умный,
Проводишь ночь в беседе шумной
И за бутылочкой "Аи"
Сидят Раевские мои...
К дочери Марии сватался, будучи старше на 17 лет, генерал-майор князь Сергей Григорьевич Волконский (1788 - 1865), также сражавшийся с Наполеоном с 1805 по 1814 гг., с 1819 года - член Союза благоденствия. Вместе с В.Л. Давыдовым он возглавлял Каменскую управу Южного общества, являлся активным участником киевских съездов "на контрактах" и лично осуществлял связь между Южным и Северным обществами. Николай Николаевич-старший знал об этом и неоднократно пытался отговорить его от этих "затей". Но все же брак благословил. Свадьба состоялась в Киеве 11 января 1825 года.
М.Ф. Орлов благодаря заступничеству брата Алексея, командира Лейб-гвардии Конного полка, был отставлен от службы и отправлен в деревню Милютино Калужской губернии под надзор местного начальства. Екатерина последовала за ним. В 1831 году Алексей Орлов выхлопотал разрешение брату жить в Москве. Екатерина Николаевна пережила своего мужа, умершего в 1842 году, на 43 года и больше замуж не выходила. 
Князя Сергея Григорьевича Волконского осудили по I разряду и приговорили к каторжным работам в Сибири на 20 лет. По указу царя, жёны, отправившиеся за мужьями в Сибирь, "не имеют права оттуда возвратиться в Россию до смерти мужа. Прижитые в Сибири дети принадлежат податному сословию".
Жены декабристов не последовали за своими мужьями в ссылку, предпочтя  развод  и жизнь в столице. Можно ли их за это осуждать с позиций наших дней? А с позиций 1826 года? Вопрос не простой, так как мужей обвиняли в государственной измене.
Мария Раевская, ставшая Волконской, молодая жена, оставив новорожденного сына Николая родителям мужа, наперекор всем и, прежде всего, своим родителям, поехала следом за мужем, лишившись всех прав и состояния.
Славный Николай Николаевич Раевский-старший, осуждал ее решение, считая, что это «влияние баб Волконских, которые похвалами ее геройству уверили ее, что она героиня, и она поехала как дурочка».
Марию провожал и А.С. Пушкин. Она вспоминала:
"... Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения; он хотел передать мне свое "Послание к узникам" для вручения им, но, я уехала в ту же ночь, и он передал его Александре Муравьевой. Пушкин говорил мне: "Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправляюсь на места, перееду Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежище в Нерченских рудниках ..."
Но А.С. Пушкин не приехал. Знаете ли, дела, заботы, поиски руки и домашнего счастья. Всё как-то не досуг было до Нерченских рудников доехать…
Мария Волконская, молодая девушка, ещё не вкусившая всей прелести жизни, имея возможность устроить свою жизнь в столице, исполнила свой долг, свой главный долг жизни – долг жены и матери и разделила с мужем его тяжкий крест.
Сможем ли мы, жители ХХ1 века понять и оценить этот поступок? Поступок, совершённый ради сохранения семьи, ради сохранения таинства венчания, ради чистоты души перед Богом?
Слава Богу, что Мария успела оставить свои записки. И любой желающий может с ними ознакомиться и попытаться понять эту девушку, оказавшуюся мужественнее, чем многие мужчины. Девушку, женщину, ставшей музой двух поэтов: Александра Сергеевича Пушкина и Николая Александровича Некрасова.
Вот только вопрос, а была ли Мария Раевская музой Александра Сергеевича?
Они познакомились в 1817 году, когда семейство Раевских приехало в столицу, посмотреть, как устроился Николай на новом месте службы,  и  сняло дом господина Бека по Гороховой улице, что против Губернского правления.  Возможно, в этом доме и состоялось знакомство Марии и Александра Сергеевича. Да только Марии было 11 лет. И вряд ли молодой Пушкин обратил на неё серьезное внимание.
Александр Пушкин был принят в семье Раевских. При всяком приезде в столицу Н.Н. Раевский-старший приглашал его в гости, но не как модного поэта, а как друга младшего сына. Более того, один раз в 1819 году друзей послали к В.А. Жуковскому передать приглашение на обед к генералу. Поэта не оказалось дома, и молодые люди оставили записку в стихах, - единственное дошедшее до нас их совместное произведение:

Раевский, молоденец прежний,
А там уже отважный сын,
И Пушкин, школьник не прилежный
Парнасских девствениц-богинь,
К тебе, Жуковский, заезжали,
Но, к неописанной печали
Поэта дома не нашли -
И, увенчавшись кипарисом,
С французской повестью "Борисом"
Домой уныло побрели.
Какой святой, какая сводня
Сведет Жуковского со мной ?
Скажи - не будешь ли сегодня
С Карамзиным, с Карамзиной ? -
На всякий случай - ожидаю,
Тронися просьбою моей.
Тебя зовет на чашку чаю
Раевский - слава наших дней.

Конечно, Александр Сергеевич встречался и с Марией, но, никаких стихов ей посвященных, не сохранилось. А были ли стихи? Как знать. Подробностей их дружбы мы уже никогда не узнаем: в конце 20-х и в начале 30-х годов поэт сжег все лицейские письма и записки, которые попали к нему в руки. Да и многие бумаги Раевских тоже не сохранились.
Служба Николая Раевского шла гладко. 24 апреля 1819 года он становится ротмистром гвардии, что соответствовало званию подполковника в армии.
А у Александра Пушкина служба не заладилась. Талантливый поэт, не увлекался службой в Министерстве иностранных дел. Попав под влияние общества, в слишком откровенной форме в своих стихотворениях высказывал вольнолюбивые мысли. Стихи расходились в списках по всей столице и среди офицеров. Это заинтересовало императора. По просьбе своего командира П.Я. Чаадаев переписал и передал Александру I стихотворение «Деревня». В нём царю особенно понравились строки:

Увижу ль, о друзья, народ неугнетенный
И рабство, падшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещённой
Взойдет ли, наконец, прекрасная заря?

Есть другой вариант этих строчек, но императору передали именно эти, и он повелел командиру гвардейского корпуса генералу И.В. Васильчикову «благодарить Пушкина за добрые чувства», так как знал о близких отношениях поэта и адъютантов командира корпуса: Н.Н. Раевского и П.А. Чаадаева.
Казалось, что благодарность царя должно было бы направить творчество Александра в определённое русло. Но что-то случилось с поэтом. Политический радикализм к началу 1820-х годов все более доминировал в его стихах, мишенью которых стала личность императора. Дерзкие замыслы воплощались в дерзких эпиграммах, экспромтах, экстравагантных выходках. А.С. Пушкин открыто призывал к цареубийству. Об этом периоде сам он писал:

«...я решился тогда вкладывать столько неприличия и столько дерзости в свои речи, чтобы власть вынуждена была, наконец, отнестись ко мне как к преступнику: я жаждал Сибири или крепости как средства для восстановления чести...»

13

Александр Сергеевич добился своего. Император сменил милость на гнев и решил сослать «бунтовщика» в Сибирь или на Соловецкие острова. Только заступничество друзей избавило поэта от каторги. Среди аргументов была и молодость А.С. Пушкина, и поэма "Руслан и Людмила" со знаменитым вступлением, появившимся позже:

У Лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том.
И днём и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом.

Вот уже два века в России по этой поэме детей учат читать. А ведь Александру Сергеевичу шёл всего лишь 21-й год!
Ссылку в Сибирь заменяют направлением чиновника Министерства иностранных дел А.С. Пушкина в распоряжение главного попечителя о поселенцах в Южной России генерала И.Н. Инзова, который находился в Екатеринославе, ныне Днепропетровск, под надзор местных властей.
Впрочем, по дороге в Екатеринослав, Александр Сергеевич заехал в Киев и договорился с Раевскими о совместном путешествии на Кавказ. Вскоре покинул Киев и кортеж Раевских: отец Николай Николаевич, сын Николай, дочери Мария и София в сопровождении няни, компаньонки Анны Ивановны, крещённой старшим Раевским татарки Зары, гувернантки англичанки Миттен, учителя француза Андрэ Фурнье и доктора Рудыковского Евстафия Петровича. Они ехали лечиться на водах на Кавказ, где в 6-й егерском полку служил старший сын генерала полковник Александр Раевский.
Кортеж Раевских был небольшим: две кареты да коляска. В каретах ехали женщины и Николай Николаевич-старший с доктором, а в коляске - Николай-младший и Фурнье. Да ещё телега со слугами, вещами и утварью, но об этом как-то не принято упоминать.
В Екатеринослав кортеж Раевских прибыл 26 мая, в день рождения поэта. Ему исполнился 21 год. Пока путешественники размещались в доме бывшего губернатора Карагеорги, Николай-младший начал разыскивать А.С. Пушкина. Вот так проявляется настоящая мужская дружба. Найти опального поэта и забрать с собой в путешествие наперекор мнения императора. Теперь становятся понятны строки из поэмы «Руслан и Людмила»:

« Я погибал... Святой хранитель
Первоначальных бурных дней,
О, дружба, нежный утешитель
Болезненной души моей !
Ты умолила непогоду;
Ты сердцу возвратила мир;
Ты сохранила мне свободу,
Кипящей младости кумир !
Забытый светом и молвою,
Далече от брегов Невы,
Теперь я вижу пред собою
Кавказа гордые главы...»

Они посвящены не Марии, а Николаю Раевскому!
Он нашёл Александра в бедной хате на окраине города, лежащего в лихорадке, и  привел к доктору Е.П. Рудыковскому. Тот вспоминал:

«...Прописал слабую микстуру. На рецепте нужно написать кому. Спрашиваю: «Пушкин» Фамилия не знакомая, по крайней мере, мне. Лечу как простого смертного...»

Это сегодня - А.С. Пушкин – это просто Пушкин. А в 1820 году – простой чиновник, коллежский секретарь.
Генерал Иван Никитович Инзов, непосредственный начальник А.С. Пушкина, не мог отказать генералу Н.Н. Раевскому и отпустил его с ними. 28 мая кортеж Раевских, приняв А.С. Пушкина и его слугу Никиту Козлова, двинулся на Кавказ. Александр Сергеевич поместился в коляску с Николаем-младшим и Фурнье. А Никита Козлов  - вместе с дворовыми Раевских.
Вместо рутинной работы и скуки в канцелярии глубоко провинциального Екатеринослава, Александр Сергеевич оказался в высокообразованном обществе, как равный среди равных, а не находящийся под надзором государственный преступник.
Переправившись через Днепр у немецкой слободки Нейенбург, ниже порогов, кортеж попал в благоухающие степи, ещё не иссушенные солнцем, напоенными ароматами трав: шафрана, донника, чабреца, полыни. Путь проходил вдоль старинной Днепровской кордонной линии, построенной в 1740 году и проходившей по границе государства Российского от Днепра до Дона, защищавшей Малороссию и Область войска Донского от набегов крымских татар. По пути попадались заброшенные земляные укрепления и редуты. Лет за тридцать до путешествия линия была упразднена и заброшена, так как Россия вышла на берега Азовского и Черного морей.
Ехали, поспешая, делая верст по 150 за день, вместо обычных 80 – 100, нанимая «курьерских», а не «почтовых» лошадей. От Екатеринослава до Таганрога доехали всего за два с половиной дня. Вряд ли у молодых людей была возможность пококетничать с дамами и девушками, остановиться и нарвать степных цветов и бросить в карету к ним.
За Мариуполем открылось Азовское море. Молодые люди впервые увидели южное море во всей его красе, которое так не похоже на холодный Финский залив. 30 мая, недалеко от почтовой станции Самбек:

«... Увидев море, мы приказали остановиться, и вся наша ватага, выйдя из кареты, бросилась к морю, любоваться им. – вспоминала впоследствии Мария Раевская, ставшая княгиней Волконской. - Оно было покрыто волнами и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала, для забавы, бегать за волной и вновь убегать от нее, когда она меня настигала; под конец у меня вымокли ноги; я это, конечно, скрыла и вернулась в карету. Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел ее в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость; мне было только 15 лет...»

Видя такую картину,  Александр Сергеевич что-то записал на память и произнес какие-то стихи, посвященные девушкам.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Поэтому Мария Николаевна и считала, что это случай был запечатлен в первой главе поэме "Евгений Онегин":

Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам !
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами !

Но кому посвящены эти строки? Ведь у них есть продолжение:

Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

Да и написаны они  в Михайловском и отправлены Вере Федоровне Вяземской в Одессу в конце октября 1824 года с письмом:

«...Я нахожусь в наилучших условиях, чтобы закончить мой роман в стихах, но скука – холодная муза, поэма не двигается вперёд – вот, однако, строфа, которою я вам обязан, - покажите её князю Петру. Скажите ему, чтобы он не судил о целом по этому образцу...»

Так кому посвящены эти строки: Марии Раевской, Елизавете Ксаверьевне Воронцовой, Вере Федоровне Вяземской или какой другой пассии поэта? (Об одной из них, Каролине Собаньской, хорошо рассказала Анна Ахматова). Каждый вправе выбирать версию сам.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

14

30 мая Раевские приехали в Таганрог, остановились у градоначальника П.А. Попкова, в полутораэтажном доме № 40 по Греческой улице. Николаю Раевскому-младшему и Александру Пушкину досталась комната, в которой «изволил ночевать ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО государь-император Александр Павлович». О чём думали, что обсуждали друзья, оставшись в такой знаменательной комнате? Увы, и это нам ни когда не станет известно. Всё путешествие друзья были неразлучны. Ехали в одной коляске, на ночлег останавливались в одной комнате. Были разговоры, разговоры и разговоры. О чем? Можем предполагать, что Александр делился своими творческими планами, читал только что написанные строки, а Николай был не столько первым его слушателем, сколько первым критиком. Каким он и остался для Пушкина на долгие годы. Именно Николай Раевский, и никто другой.
А от порога дома П.А. Попкова шла дорожка к морскому побережью, изогнутому в форме лука. И в конце дорожки росла большая старинная шелковица (тутовник), которой уже тогда было около 200 лет. Таганрогские краеведы утверждают, что вид из окна дома и это шелковица натолкнули поэта на строки:

«У Лукоморья дуб зеленый»

Хочется поддержать краеведов Таганрога и дополнить их утверждение своими домыслами. Наверное, увидев из окна, как рано утром Мария собирает ягоды шелковицы, а урожай дерево приносит как раз в конце мая – начале июня, мелькая среди ветвей и листьев, Александр вдруг написал:

«Русалка на ветвях сидит…»

Хотя все было и не так…
Шелковица дожила до начала XXI, нашего, века. Но, в начале июля 2002 хулиганы забросили в её дупло горящий предмет. И она сгорела. Выгоревший ствол пришлось спилить.
Потом были Ростов, Нахичевань, ночевка в Аксае, поездка в Новочеркасск, поезда в Старочеркасскую и через неё – на ставропольский тракт.
В Аксайском музее храниться спил дуба, который, по мнению аксайских краеведов, вдохновил поэта на строчку:

«У Лукоморья дуб зеленый»

Вот уже два дерева. Наверное, были и ещё, о которых я просто не знаю.
В конце 40-х годов ХХ века донской художник А.Ф. Мартиросов написал картину «А.С. Пушкин с семьёй Раевских на Дону». Эта картина экспонировалась в 1951 году на YI выставке работ художников Ростовской области, но дальнейшая её судьба не известна. Может, у кого есть хотя бы черно-белая фотография этой картины?
Путь шел степью донской, кубанской, ставропольской, начинающей уже желтеть от жары. Стрекотали кузнечики, над головами, что-то щебеча, пролетали ласточки, где-то гукали удоды, совсем не знакомые для молодых Раевских и Пушкина, птицы с хохолком. В редко встречающихся  хуторах и станицах небольшие саманные хаты с белеными стенами, крытые камышом, огороженные глиняными валами с плетнём. И жара, непривычная для северных людей. Всё было новое и незнакомое, так не похожее на лесные края. 
4 июня Раевские и А.С. Пушкин проезжают Ставрополь, утром 5 июня путешественники прибыли в г. Георгиевск, а 6 июня кортеж прибыл на Горячие воды, где лечился Александр, нанявший для них дом. 7 июня Николай-младший написал письмо матери, в котором сообщал о приезде на Воды и о том, что он проводит время в приятном обществе брата, Фурнье и Пушкина. Чуть позже, 9 июня Александр Раевский пишет сестре Екатерине:
«...Я провожу время с Пушкиным и Николаем...» .
На Кавказе встретились два Александра: Пушкин и Раевский. Раевский сразу же очаровал Пушкина. В нем было что-то байроновское, свое видение событий, свое отношение к свету, свое мнение, резко отличавшееся от принятого в то время. Он чем-то напоминал А.С. Пушкину П.Я. Чаадаева. Александры подружились и много времени проводили вместе.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Потом было лечение на водах в Пятигорске, Железноводске и Кисловодске. В Кисловодске Александр Сергеевич закончил эпилог к поэме "Руслан и Людмила" и добавления к шестой песни поэмы. Это писалось не без влияния семьи Раевских. Они были первыми его слушателями, первыми критиками и первыми ценителями произведений поэта. Как сейчас определить, какие строки и кем из Раевских подсказаны? По предложению Александра все сочиняли стихи, эпиграммы обо всём, что попадётся на глаза. И ничего из этого не осталось потомкам, кроме одной эпиграммы, сочинённой А.С. Пушкина и сохранённой доктором Е.П. Рудыковским:

Аптеку позабудь ты для венков лавровых
И не мори больных, но усыпляй здоровых.

Прочитана она была при расставании, в виде напутственного слова.
5 августа семейство Раевских и А.С. Пушкин покинули Пятигорск по почтовому тракту, идущему вдоль левого берега рек Терека и Малки. Проехав 8 августа Ставрополь, они продолжили свой путь вдоль Кавказской линии через Владимирский редут, Прочный окоп, ныне в черте г. Армавира, Царицынский редут, ночевали у коменданта Кавказской крепости, ныне г. Кропоткин.
Далее путь по Кубани проходил через редуты Казанский, Тифлисский, Ладожский до Усть-Лабинской крепости. Отсюда начинались земли Черноморского казачьего войска и Черноморская кордонная линия, проходившая вдоль реки Кубань.
В Карантинном редуте (Изрядный источник) спутники заночевали, приняли баню, окурили свои вещи. Утром 11 августа кортеж встретил атаман Черноморского казачьего войска полковник Григорий Кондратьевич Матвеев. С отрядом из 250 казаков и заряженной пушкой сопровождают они Раевских через станицы Васюринскую, Старо-Корсунскую, Пашковскую до Екатеринодара. В столицу Кубанских казаков кортеж прибыл 11 августа и путешественники заночевали в доме у атамана. На следующий день они продолжили свой путь через Мышастовку, Ивановку, Копыл, ныне станица Славянская, Калаузы, и ночевали в Петровском кордоне. Далее через Темрюк, Пересыпь, Сенную в Тамань и Фанагорию.
15 августа путешественники на военном судне переправляются через Босфор Киммерийский - Керченский пролив, и делают в Керчи остановку для отдыха. Николай Раевский-младший во время поездки натер ногу. Поэтому Александр Сергеевич один лазил по руинам древней Пантикапеи. Через день, они едут в Феодосию, останавливаются на даче Семена Михайловича Броневского, боевого товарища Николая Николаевича-старшего по Персидскому походу.
Вечером 17 августа на бриге, специально предоставленном Раевским, некоторые исследователи считают, что это был бриг «Мингрелия», путешественники вышли из Керчи. Всю ночь Александр Сергеевич ходил по палубе, глядя на море с борта корабля, идущего под парусами, и что-то бормотал. А утром появилась элегия:

Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми, послушное ветрило,
Волнуйся подо мной, угрюмый океан....

Утром 18 августа Раевские приехали в Гурзуф, на дачу дюка [герцога] Ришелье, который любезно предложил ее генералу. Долгое путешествие было закончено.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Ф. Гросс "Гурзуф"

И что на выходе?
Только доработка поэмы «Руслана и Людмилы», отправленная из Кисловодска, да элегия, написанная на борту брига. Да некоторые заметки о генерале Н.Н. Раевском были найдены в пачке отдельных листов, объединённых А.С. Пушкиным общей обложкой под названием “TABL-TALK” (застольные беседы).

И ни каких восторженных стихов о Марии и Софии Раевских. Дочерей в этой поездке всё же было две. И младшая, всего на один год младше,  так же требовала своей доли восхищения, как и старшая. Да и вы верите, что Александр Сергеевич мог уделять внимание только одной дочери, как утверждают маститые пушкиноведы?
А вообще он внимания девушкам почти не уделял. Нет об этом записей ни в письмах сыновей Раевских матери, ни в письмах отца дочери Екатерине, да и в письмах самого поэта брату Льву. Нет таких записей и в записной книжке, размером в тетрадь, которую ему подарил Александр Раевский. На первом листе её сверху рукою поэта написано «1820 - 15 июня - Кавказ». Ниже – чужой рукой по-французски:
Epigraphe.
Que de beaux chants je meditais encore!
Ma Gloire a peine atteignait son aurore.

Эпиграф
Сколько прекрасных песен я обдумывал еще!
Моя слава едва достигла своей зари.

С первого же дня А.С. Пушкин начал делать в ней записи – черновики поэмы «Кавказский пленник». Писал он в ней в Крыму, в Молдавии в 1820 – 1821 гг.
Все время Александр Сергеевич проводил с братьями Николаем и Александром Раевскими.
Впрочем, когда страсти уже утихли и забылись, Мария Николаевна в мемуарах отмечала:
  «... В качестве поэта, он [Пушкин] считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, которых встречал...  В сущности, он любил лишь свою музу и облекал в поэзию все, что видел...»
А ведь  Марии летом 1820 года ещё только шёл пятнадцатый лет, а Софии – четырнадцатый год.
Скорее всего, сама Мария во время этой поездки испытала новые чувства – романтическую влюбленность к поэту, приняв его почтительное уважение за любовь. На сколько это правильно, не знаю. Но кто из нас может забыть юности дорогие  воспоминания? Мы помним, что нас, тогда давно, в юности,  кто-то любил, кого-то мы любили, но не сумели связать свои судьбы в одну.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

15

А потом с 18 августа по 5 сентября они жили в Гурзуфе, где были все дочери Раевских: Мария, София, Екатерина, старше Пушкина на два года, и Елена, младше его на четыре года, отец и мать Раевские.
Александр Пушкин и Николай-младший жили в одной комнате, вместе читали Байрона, Вольтера, Андрея Шенье, Вальтера Скотта на английском и французском языках, которые находились в библиотеке дюка. Именно в Гурзуфе Николай познакомил Александра с поэзией Андрея Шенье. А потом Александр посвятит Николаю свое стихотворение «Андрей Шенье».
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Ф. Гросс "Гурзуф" 1830-е гг.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

А если друзья не знали какого-либо английского слова, то обращались за справками к Екатерине, вступали с ней в литературные споры. Впоследствии это породило легенду, что Екатерина Николаевна давала А.С. Пушкину уроки английского языка. Если Мария очаровала Пушкина своей красотой и непосредственностью, то Екатерина - умом. Он вёл с ней многочисленные беседы, совершал прогулки.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Екатерина. рисунок пером А.С. Пушкина

Болезненная Елена сторонилась поэта. Она втихомолку переводила из Байрона и Вальтера Скотта с английского на французский язык, но рвала свои переводы и выбрасывала их. А.С. Пушкин нашел эти клочки и уверял Николая, что переводы очень близки к оригиналу.
Очарованный всеми дочерьми Раевских Александр Сергеевич влюбился в … Екатерину. По настоящему. Но её судьба была уже решена. Её ждал Михаил Фёдорович Орлов. Нигде и никогда Александр Сергеевич не обмолвился о своём чувстве.
Впрочем, возвращаясь из Гурзуфа на место службы, в начале сентября Раевские показали Пушкину Бахчисарай, дворец ханов и знаменитый «фонтан слез», с которым связана крымская легенда. О своих впечатлениях после осмотра вечного памятника любви Пушкин рассказывал в письме А. А. Дельвигу:
“Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан... Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его...”
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

До сих пор ученые спорят о вдохновительнице поэмы, кто скрыт за этой литерой «К**». Они называют имена С. С. Потоцкой-Киселевой (Л. П. Гроссман), М. Н. Раевской (П. Е. Щеголев), Е. Н. Раевской-Орловой (А. М. Лобода). Хотя, и на русском, и на французской имя Катерина начинается с буквы «К». Это знала и Мария, которая из всего   “Бахчисарайского фонтана” с уверенностью отнесла к себе лишь неточно процитированные в “Записках” строки: “...  ее очи / Яснее дня, / Темнее ночи”, которые отнесены вовсе не к небесной Марии, а к ревнивой и мстительно-страстной Зареме. Вот и разгадка всех загадок А.С. Пушкина – обыкновенный треугольник. А.С. Пушкин влюбился в Екатерину, а Мария – в А.С. Пушкина. Впрочем, в 15 лет это ещё не любовь.

16

Старый судоремонтник, обращаю Ваше внимание на этот ресурс, хотя Вы наверняка в курсе:
http://www.sakharov-center.ru/asfcd/aut … ;num=12177

Благодарю Вас, рада, что тема пополняется достойным материалом, на должном уровне.

Фотографии рисунка и портретов семьи Раевских сделаны мною в Гурзуфе, в Музее А.С.Пушкина, качество не очень, но какое есть:

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Старый судоремонтник написал(а):

Вот и разгадка всех загадок А.С. Пушкина – обыкновенный треугольник. А.С. Пушкин влюбился в Екатерину, а Мария – в А.С. Пушкина. Впрочем, в 15 лет это ещё не любовь.


Позволю себе ремарку:

Разгадка "обыкновенного чуда"?..

Пушкин, как нас уверяют, не был красавцем, а рядом с братьями Раевскими (один другого краше!) его «некрасивость» бросалась в глаза… Тем не менее.  В пятнадцать лет в девочке просыпается женщина… Прозорливость  детски-женского сердца, видение другой «мужской красоты»…

Мария, Марьюшка – одно из любимых Пушкиным женских имен, он давал это имя своим героиням чаще других… Есть вещи недоказуемые (и доказывать их в общем-то и не к чему), но это носится в воздухе как нечто неуловимое...

«Интересно проследить судьбы МАРИИ в «Полтаве», «Метели», «Дубровском», «Капитанской дочке»… 
Юную расавицу Марию, дочь Кочубея губит любовь к отцеубийце, предателю-колдуну, седому старику-гетману. Потом МарЬю Гавриловну не на шутку путает МЕТЕЛЬ (стихия, СНЕЖНАЯ  буря), перемоловшая ей жизнь, давшая вместо желанного «нежеланного» и по прошествии лет нежданно-негаданного…  Опять околдованность-смятённость чувств, но со счастливым исходом… Далее, с Машей Троекуровой в «Дубровском» происходит почти как с Татьяной Лариной: «Но я другому отдана». Кому отдана? - опять же пожилому ГЕНЕРАЛУ-МЕДВЕДЮ…  Совпадения? Нет.
Пушкин неустанно разрабатывает волнующую его «женскую тему», т.к. Природа Женщины напрямую связана с Родом.
РОД есть РОД – с ним не поспоришь и не умолишь. Пойди попробуй, дойди до ДОНЦА, узнай... Пойди туда, не знаю, куда...
Но в «Капитанской дочке», о! - Мария преображается. И похвалы её уму и сердцу расточает не кто-нибудь, а сама ИМПЕРАТРИЦА! Счастливый конец, семейное благоденствие в Симбирской губернии (почти что СИБИРСКОЙ), - РОД продолжается...
Выходит, МАРЬЯ МИРОНОВА Пушкинский идеал Женщины? Вопросы, вопросы…
Оказывается, не так страшен ЧУР, как его малюют: ЗАЩИТА ОТ СУДЕБ есть, хочет сказать нам Пушкин (хотя когда-то сам думал, что «от судеб защиты нет»).
Имена Пушкинских героинь сплошь русские, славянского происхождения: Мария (Маша, Марья), Людмила, Татьяна, отвечающие за Род… Бедные Лиза, Параша, Дуня - во всех нарядах хороши "барышни-крестьянки", да женихи подвели под монастырь…  И, наконец, Наташа в "Женихе", - ей достало ума и отваги порвать порочный круг жертв, безымянных Русалок…
В «Женихе» Пушкин прославил НАТАШУ («природа»), а в «Капитанской дочке» МАРИЮ (Марью-Моревну-Миронову)".
(Марина Черткова. Фрагмент из книги, глава «Три мойры и одна Марья»).

Всё же смею предположить, что своим поступком (а кто поступает так однажды, поступит так всегда) Мария Раевская-Волконская сильно поразила воображение Пушкина, мало сказать – потрясла… Одиннадцать хрупких Женщин потрясли тогда всю Россию!
И мы никогда не узнаем, почему она ВЫБРАЛА СИБИРЬ, - это ТАЙНА. Женщины уносят свои тайны в могилы, пусть они там и остаются…
Во всяком случае, и Пушкин и Мария, не зная своей судьбы, были счастливы тогда, в юности, у самого синего моря…
И, любя свою прекрасную Наталью Николаевну, о Марии Николаевне  Александр Сергеевич помнил, незримые связи соединили их до конца, это вне сомнений… По воспоминаниям Марии Волконской видно, как она дорожила ими.
Но не она, нет, не она его жгучий глагол «Во глубине сибирских руд» до СОБОРИИ донесла…  Это факт и с этим «железным аргументом» (в чью пользу?) не поспоришь, его приводит сама Мария Волконская: «…во время добровольного изгнания в Сибирь жен декабристов он был полон искреннего восторга; он хотел мне поручить свое "Послание к узникам", для передачи сосланным, но я уехала в ту же ночь, и он его передал Александрине Муравьевой».

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Муравьева же в остроге, через частокол, передала Пущину послание от Пушкина «Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил...»

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ - путь декабристов и их жён в Сибирь

И Карта путешествий А.С.Пушкина:

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

До Сибири он так и не доехал...

Отредактировано Иванка (2013-11-10 17:19:33)

17

Но в Киеве, на свадьбе Екатерины и Михаила Орловых, поэт не выдержал.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
П. Свиньин "Киев" 1830-е годы

В апреле, на левом поле листа со стихотворением "К моей чернильнице", в котором сказано:

… Я весело клеймил
Зоила и невежду
Пятном твоих чернил…
Но их не разводил
Ни тайной злости пенной,
Ни ядом клеветы.
И сердца простоты
Ни лестью, ни изменой,
Не замарала ты…

говорит, Александр Сергеевич набрасывает профиль Екатерины, уже не Раевской, но ещё не Орловой.
А несколько ранее, он набрасывает, прямо с первых строчек:

Я пережил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты;
Остались мне одни страданья,
Плоды сердечной пустоты….

А несколько дней спустя ещё более щемящие сердцу строки:
В кругу семей, в пирах счастливых
Я гость унылый и чужой…

А 7 мая, за неделю до свадьбы, он все же срывается и пишет А.И . Тургеневу:
«...Орлов женился; вы спросите каким образом? Не понимаю. Разве он ошибся плешью и ... головою. Голова его тверда; душа прекрасна; но чёрт ли в них? Он женился; наденет халат и скажет: 
Beatus qui procu!...(“Блажен тот, кто вдали”)
    Верьте что, где бы я ни был, душа моя, какова ни есть, принадлежит вам и тем, которых умел я любить...»
Это странное высказывание, сделанное всего  за неделю до свадьбы Орловых, становится очень понятным, зная «…которых умел он любить...». 

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Екатерина, уже Орлова

В Гурзуфе А.С. Пушкин пишет прекрасные стихи: «Увы! Зачем она блистает», «Зачем без времени скучая», «Мне вас не жаль года весны моей», «Нереида». Здесь же появились первая редакция поэмы «Кавказский пленник», под названием «Кавказ», «Замечания о донских и черноморских казаках», до наших дней, к большому сожалению не сохранившиеся. Здесь же родился замысел «Евгения Онегина»,  о чем он сообщал в письме от 10 ноября 1836 года князю Н.Б. Голицину, написавшему ему из Артека:
«... Как я завидую вашему прекрасному климату: письмо ваше разбудило во мне множество воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего «Онегина» и вы узнали некоторых лиц...»
И опять вопрос: каких лиц должен был узнать князь Н.Б. Голицин? Ведь в 1836 году в Крыму было имение Николая Раевского, ещё не женатого на Анне Михайловне Бороздиной, имение графа С.М. Воронцова и Ливадийский дворец, в котором время от времени отдыхала императорская семья.
Или тех, кто жил в Гурзуфе в августе 1820 года?
Да и князь Н.Б. Голицин не тот ли, чей потомок создал шампанское Абрау-Дюрсо?
В июне 1821 года проведать молодых приезжали в Кишинев отец и мать Раевские с  дочерьми Еленой, Марией и Софией. Их сопровождал А.О. Валевский, сенатор Царства Польского. А.С. Пушкин встречался, с ними, но ни как не отразил эту встречу в стихах и письмах. Сердце его было занято явно не Марией.
Но Екатерине он всё же отомстил. Красиво, как истинный поэт. В письме П.А. Вяземскому от 13 – 15 сентября 1825 г. он пишет:
«... Сегодня закончил я 2-ю часть моей трагедии - всех, думаю будет четыре. Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова ! знаешь ее ? Не говори, однако ж, этого ни кому...»
В этом и была месть поэта. Он вывел Екатерину Орлову в своих стихах в образе жены Лжедмитрия, а не кого-нибудь другого...
И успокоился… Успокоился? Наверное.
О том, что Александр Сергеевич был весьма неравнодушен к Екатерине вспоминала Анна Петровна Керн. Да, та самая:

Как мимолётное виденье,
Как ангел чистой красоты…

В ноябре 1817 году, в Киеве она познакомилась с семьей Раевских. И описала это в мемуарах:
«...Мне удалось сделать путешествие в Киев в сообществе моей матери, и я там имела счастие вместе с ней посетить бесподобное семейство Раевских. Впечатление незабвенное и эстетическое. Николай Николаевич представил жене моего мужа, назвав его: “Mon frere d’armes”(мой брат о оружию). Она сейчас приняла меня под свое покровительство, приголубила и познакомила со всеми дочерьми. Старшая, полна грации и привлекательности, сама меня приласкала. Эта красавица Нина (ошибка мемуаристки – Екатерина), о которой потом вспоминал Пушкин. Меньшая была Мария, кроткая брюнетка, вышедшая потом за Волконского...»
О Марии так скромно: «кроткая брюнетка». Значит, не вспоминал Александр Сергеевич Марию, не она рвала его сердце, а Екатерина, раз он о Екатерине рассказывал Анне Петровне.
Но я не настаиваю на своей версии… Все мы умеем читать и мечтать.
А потом наступил 1825 год, резко изменивший жизнь не только каждого из них, но и всей страны.

18

11 января 1825 года Мария вышла замуж за князя Сергея Григорьевича Волконского который был старше неё почти на да десятка лет! Для того времени – нормальный брак. Но…
В сети интернет встречаются утверждения, что С.Г. Волконский был молодой генерал. Увы, эти авторы ни когда не читали «Анну Каренину» Льва Николаевича Толстого. Роман почти начинается с этих строк:
«…Каренин был глубоким стариком. Ему было целых 42 года…»
А Сергей Григорьевич всего лишь на пять лет моложе.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Портрет С.Г. Волконского. Но что-то я в этом сомневаюсь, а доказать не могу.

Блестящая военная карьера – за два года войны с ротмистров до генерал-майора и  более десяти лет в одном звании, так и не став командиром дивизии. И это при его княжеском титуле! Да ещё состоял в тайном обществе. Впрочем, оно было тайным только для тех, кто ни хотел о нём ничего знать. Было о чём задуматься отцу Марии. Но он настоял на свадьбе. Интересно, знал ли Николай Николаевич старший о таком признании Сергея Волконского, сделанного в конце жизни:
«…Я положительно высказал Орлову, (муж старшей дочери Екатерины) что если известные мои сношения и участие в тайном обществе будут помехой в получении руки той, которую безмерно люблю, хотя скрепя сердце, я лучше откажусь от этого счастия, нежели изменю своим убеждениям."
А почему всё же Николай Николаевич решил отдать ему в жены Марию? Ну, конечно, княжеский титул. И состояние. И близость ко Двору Его Величества. И много ещё всяких и, до нас не дошедших.
Несмотря на видимое благополучие, Раевские довольно быстро скатывались в финансовую яму. После смерти Николая Николаевича в 1829 году, его вдова Софья Алексеевна, оказалась в тяжелом материальном положении. За нее хлопотали многие. Даже Александр Сергеевич Пушкин, как близкий друг семьи, 18 января 1830 года обратился к А.Х. Бенкендорфу:
«... Весьма не вовремя приходится мне прибегнуть к благосклонности Вашего Превосходительства, но меня обязывает к тому священный долг. Узами дружбы и благодарности связан я с семейством, которое ныне находиться в очень несчастном положении: вдова генерала Раевского обратилась ко мне с просьбой замолвить за нее слово перед теми, кто может донести ее голос до царского престола. То, что выбор ее пал на меня, само по себе уже свидетельствует, до какой степени она лишена друзей, всяких надежд и помощи. Половина семейства находится в изгнании, другая - накануне полного разорения. Доходов едва хватает на уплату налогов по громадному долгу. Г-жа Раевская ходатайствует о назначении ей пенсии в размере полного жалования покойного мужа, с тем, чтобы пенсия эта перешла дочерям в случае ее смерти. Этого будет достаточно, чтобы спасти ее от нищеты. Прибегая к Вашему Превосходительству, я надеюсь судьбой вдовы героя 1812 года - великого человека, жизнь которого было столь блестяща, а кончина так печальна, - заинтересовать скорее воина, чем государственного мужа...»
По утверждению П.В. Нащокина, А.С. Пушкин "выпросил" Софье Алексеевне Раевской пенсию в размере 12 тысяч рублей в год.
Хлопотал перед царем и генерал А.П. Ермолов. Ему удалось добиться сложения трехсот тысяч рублей казенного долга. А возвращение оставшихся пятьсот тысяч было разнесено на весьма продолжительный срок.
Так что долгов у Раевских на 1829 год было под один миллион рублей, невероятная, по тем временам, сумма.
Помочь своему тестю решился и С.Г. Волконский. Находясь под следствием, он, за два месяца до вынесения приговора, 14 мая 1826 года передал Н.Н. Раевскому-старшему Новорепьевское имение в Днепровского уезда Таврической губернии, дом в Одессе, да ещё хуторок под Одессой.
«… Руководствуясь дозволением Вашим, - писал он в доверенности, - покорнейше прошу Вас, милостивый государь Батюшка, имения сии принять в полное Ваше распоряжение, и, получая с них доходы, обращать их на известное Вам употребление…»
Трудно сказать, какой могла быть это была пара: Сергей Волконский и Мария Раевская. Слишком мало они прожили вместе, меньше года. Да и то, мужа почти не было дома, то в дивизии, то в разъездах по своим делам. Хотя обещал тестю их бросить. Марии пришлось самой вести хозяйство, к чему она не готовилась. О чем она сообщала в Одессу сестре 13 июня 1825 года:
«Дорогая Катенька! Ты пишешь о своих занятиях по хозяйству, что сказала бы ты, видя, как я хожу каждый день на кухню, чтобы наблюдать за порядком, заглядываю даже в конюшни, пробую еду прислуги, считаю, вычисляю, я только этим и занята с утра до вечера и нахожу, что нет ничего более невыносимого в мире...»
Но в срок Мария понесла и на лето её отправили в Одессу. Она писала в записках:
  "…Я пробыла в Одессе все лето и, таким образом, провела с ним только три месяца в первый год нашего супружества; я не имела понятия о существовании тайного общества, которого он был членом. Он был старше меня лет на двадцать, и потому не мог иметь ко мне доверия в столь важном деле…»
Беременность подходило к концу, когда в Петрограде декабрист вышли на Сенатскую площадь, а на юге был арестован полковник Пестель. Но Мария об этом ничего не знала. Сергей Григорьевич отвез Марию её в Болтышку, в родовое гнездо  Раевских, и тут же уехал.
2 января 1826 года у Марии родился сын, которого она назвала, по традиции Раевских, Николаем.  Сама Мария едва не умерла, родильная горячка продержала ее в жару и бреду несколько суток. Она почти не помнила свидания с мужем, который приехал 5 января, чтобы увидеть ее и сына, подержать за руку, сказать несколько теплых слов, и уехать в ту же ночь.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Мария Волконская с сыном Николаем.

19

Старый судоремонтник написал(а):

на свадьбе Екатерины и Михаила Орловых


Пушкины и Орловы… вечные «соперники» двух борейских Родов. Что тут скажешь...

Старый судоремонтник написал(а):

М.Ф. Орлов благодаря заступничеству брата Алексея, командира Лейб-гвардии Конного полка, был отставлен от службы и отправлен в деревню Милютино


К Орловым всегда были благосклонны государи и государыни (по известным причинам). А вот к Пушкиным государи и государыни такой благосклонности не проявляли. Словом, на Орловых, благодаря их преданности "двуглавому орлу" распространялась "высочайшая милость", а на Пушкиных и Волконских - нет.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Николай Раевский (старший), Александр Пушкин, Михаил Орлов   

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ


Портреты и судьбы: Из ленинградской Пушкинианы

http://coollib.net/b/216400/read
Альбом Орловых-Раевских

Альбом Орловых-Раевских по внешнему виду и по характеру представленных в нем портретов несколько отличается от альбома Н. Н.Пушкиной. Это большой, массивный, в кожаном портфеле-обложке альбом, заполненный многочисленными рисунками, документами, фотографиями, засушенными цветами и листьями. Составлялся альбом, очевидно, с начала 1840-х годов, и исходной точкой для этого, по всей вероятности, явилась смерть Михаила Федоровича Орлова в 1842 году. Альбом начинается со стихов, написанных на смерть Орлова историком, философом, московским пастором К. Зедергольмом.
Хранился альбом в семье и впервые был выставлен на всеобщее обозрение на юбилейной пушкинской выставке 1899 года в Москве. В альбоме выставки воспроизведены были фрагменты некоторых листов альбома Орловых-Раевских. Тогда эта реликвия хранилась у жены Орлова — Ольги Павловны Орловой (рожденной Кривцовой). В 1938 году альбом был приобретен Государственным музеем Пушкина у внучки Орлова — Елизаветы Николаевны Орловой. Многие подписи и надписи в альбоме сделаны рукою Екатерины Николаевны Орловой (Раевской) или рукою ее внучки Софьи Владимировны Яшвиль (в замужестве Уваровой).

Здесь же у Раевских бывал генерал-майор Михаил Орлов, начальник штаба корпуса Раевского, с 1820 году командовавший дивизией в Кишиневе. Пушкин знал его давно, еще по кружку «Арзамас». Орлов активно участвовал в создании тайных обществ, но со временем становился все более осторожным. До нас дошел обмен репликами Орлова с Пушкиным, когда они встретились в Киеве: «Как ты здесь?» – спросил генерал, зная, что поэта официально не отпускали сюда. – «Язык до Киева доведет». – «Берегись, Пушкин, чтобы не услали тебя за Дунай!» Тот моментально парировал каламбуром: «Может быть, и за Прут!» Как раз в феврале 1821 года состоялась помолвка Михаила Орлова со старшей дочерью генерала Раевского Екатериной (в том же году они обвенчались). В 1825 году, несмотря на серьезные обвинения, один из основателей движения декабристов избежал серьезного наказания: Михаилу Орлову помог его брат Алексей, который отличился при подавлении восстания и был в милости у царя.

К слову, и в доме у Раевского Пушкин мог встретить людей, так или иначе связанных с тайными обществами. Их судьбы сложились совершенно по-разному. Дочь генерала Мария, как известно, потом стала женой Сергея Волконского, видного участника движения декабристов, осужденного в сибирскую каторгу. Она последовала в ссылку за мужем, имя ее вошло в легенду. Пушкин очень симпатизировал юной Марии, они много общались – в Крыму и на Кавказе, в Одессе и Кишиневе. Есть свидетельства, что она вдохновила его на написание «Бахчисарайского фонтана», а «Полтава», созданная уже после отъезда Марии Волконской в Сибирь, определенно посвящена ей. Не зря героиню этой поэмы, возлюбленную Мазепы, носившую в реальности имя Матрена, поэт переименовал в Марию

Самую ценную часть альбома составляют семейные портреты, в том числе и групповые, Орловых-Раевских, а также бытовые сцены, выполненные в технике силуэтов из белой бумаги. Среди наиболее интересных портретов — рисунок князя Ильи Андреевича Долгорукова, поручика лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады, адъютанта графа Аракчеева, представляющий шестнадцатилетнего подпоручика лейб-гвардии гусарского полка Николая Раевского-младшего. Рисунок был сделан в 1817 году в Царском Селе, где этот полк тогда стоял. Пушкин-лицеист был дружен с некоторыми офицерами гусарского полка, и дружба с Николаем Раевским, начавшаяся в лицейские годы, продолжалась и крепла после выхода поэта из Лицея.

Интересен также портрет старшего брата Николая Раевского, Александра, нарисованный рукою неизвестного художника в 1813 году. А. Н. Раевский изображен в мундире обер-офицера, с наградным крестом на груди. В 1813 году Александр Раевский — уже адъютант генерала Михаила Семеновича Воронцова, участвовавшего в заграничной кампании 1813–1814 годов. В 1823 году в Одессе А. Раевский часто встречался и вел интересные беседы с А. С. Пушкиным. Поэт тогда ощущал влияние незаурядной личности Раевского. Психологический портрет Александра Николаевича со свойственным ему духом «отрицанья и сомненья» поэт обрисовал в стихотворении «Демон» (1823). О неблаговидной роли А. Раевского в отношениях Пушкина и Е. К. Воронцовой содержится намек в стихотворении «Коварность» (1824).
Александр Николаевич Раевский, однако, высоко ценил талант Пушкина. В письме к поэту из Александрии (около Белой Церкви), имения графини А. В. Бранницкой, от 21 августа 1824 года он уверял его в своей «истинной дружбе», выражал заботу о сохранении и развитии «прекрасного и большого» таланта Пушкина.
А. Н. Раевский, так же как и его брат Николай, привлекался по делу декабристов; на допросах, как отмечали современники, он держался с редким достоинством; после освобождения получил «очистительный аттестат» и чин камергера.

В альбоме небольшой портрет матери братьев и сестер Раевских — Софьи Алексеевны (рожденной Константиновой), внучки Михаила Васильевича Ломоносова. На рисунке неизвестного художника 1807 года изображена молодая женщина в чепце, спокойно сидящая на стуле с работой в руках; около нее стоит одна из ее маленьких дочерей.
Привлекает внимание в альбоме малоизвестный портрет Василия Андреевича Жуковского, сидящего в кресле с трубкой в руке; рисунок относится ко времени путешествия Жуковского с наследником (будущим Александром II) по России. В конце августа 1837 года Жуковский был в Одессе, где встречался с Николаем Николаевичем Раевским-младшим. В своем дневнике Василий Андреевич писал, что «Н. Н. Раевский много говорил о Пушкине». Очевидно, тогда же Раевский зарисовал путешествующего Жуковского.

Находящиеся в альбоме портреты поэта и общественного деятеля, киевского губернского предводителя дворянства Густава Олизара уникальны. Он жил в Крыму, где встречался с Адамом Мицкевичем, посвятившим ему сонет «Аюдаг». В стихах Г. Олизар воспевал свою Беатриче — Марию Раевскую, в которую был безнадежно влюблен. Александр Пушкин общался с ним в Киеве, Кишиневе и Одессе. В послании 1824 года «Графу Олизару» Пушкин писал о том, что национальные противоречия и предрассудки не должны препятствовать общению в искусстве и что «прекрасная поэзия объединяет племена и народы». Граф Олизар был связан с польскими патриотическими кругами и привлекался по делу декабристов. Два раза он сватался к дочерям генерала Раевского: сперва к Марии Николаевне, а затем, в 1828 году, к ее сестре Елене, оба раза получил отказ. Карандашный рисунок 1821 года в профиль сделан Николаем Раевским-младшим (о чем свидетельствует подпись под рисунком); несмотря на некоторую карикатурность портрета, он дает достаточно полное представление о внешнем облике польского поэта. Второй портрет Густава Олизара — белый силуэт, наклеенный на альбомный лист между силуэтами, относящимися к женитьбе Михаила Федоровича Орлова на Екатерине Раевской в 1821 году. Этот портрет, хотя и менее выразительный, дополняет наше представление о южном знакомце Пушкина.
Предполагаемый портрет Екатерины Николаевны Раевской 1817 года, в возрасте двадцати лет, также мало известен; на листе вверху ясно видна дарственная надпись старшему брату Александру. Под профильным портретом очень миловидной девушки стихотворные строки, воспевающие прекрасный характер и красоту Екатерины Раевской. В рисунке чувствуется большое желание автора как можно точнее передать черты этой необыкновенной (по определению Пушкина) девушки.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Чрезвычайно интересны в альбоме две портретные групповые зарисовки семьи Орловых-Раевских. Первая из них относится к 1836 году. В центре этой группы величественная Екатерина Николаевна Орлова, она в красивом, модном, открытом зеленом платье, с прозрачным шарфом на голове. Рядом с нею сидит ее десятилетняя дочь Анна (близкие звали ее Нинеттой), белокурая, голубоглазая девочка, будущая княгиня Яшвиль, любимица семьи. Справа и слева от матери и дочери — пожилая англичанка, воспитательница детей Орловых, и молодая привлекательная девушка с грустным выражением лица, воспитанница или компаньонка.

На другом групповом портрете, сделанном в Москве в марте 1841 года, автором которого, по всей вероятности, является Николай Михайлович Орлов, изображены Михаил Федорович Орлов и его жена Екатерина Николаевна. Здесь же Николай Михайлович нарисовал и себя, и свою сестру — пятнадцатилетнюю Анну-Нинетту.
В Центре группы — англичанин Фома (Томас) Яковлевич Эванс, воспитатель Николая Михайловича Орлова. С весны 1831 года опальный М. Ф. Орлов получил наконец разрешение вместе с семьей жить в Москве После принудительного пребывания в своем калужском имении Милятино, в Болтышке у Раевских и Полтаве у ссыльного Александра Раевского Михаил Федорович смог заняться снова общественной и литературной деятельностью. Он чувствовал некоторую двусмысленность в своем положении освобожденного, но непрощенного декабриста. По словам юного А. И. Герцена, Орлов «был похож на льва, сидящего в клетке и не смевшего даже рычать…». В 1834 году Михаил Федорович занял пост директора «Московского художественного класса» и в написанном им отчете о деятельности класса за 1834–1835 годы показал себя знатоком живописи. Внешне, по словам Герцена, он еще был красавец, «чело, как череп голый[16], античная голова, оживленные черты и высокий рост придавали ему истинно что-то мощное…».
На рисунке из альбома Орловых-Раевских в облике генерала Орлова можно увидеть выражение достоинства и горести одновременно. Его сын, Николай Михайлович, — человек несколько иного склада. Он окончил Московский университет, входил в студенческий кружок, членами которого были Яков Полонский, Аполлон Григорьев, К. Ф. Кавелин и другие либерально настроенные юноши из зажиточных семей. Я. П. Полонский в своих воспоминаниях называл Николая Орлова «рослым красавцем-студентом». Позже он служил в Нижегородском полку, затем в Военном министерстве. Воспитателем Н. М. Орлова был уже упоминавшийся Фома Яковлевич Эванс, живший в старости в семье Орловых и ставший фактически членом их семьи. Этот англичанин, долго живший в России и умерший в Москве, являлся в своем роде примечательной личностью. Приехав в Россию двадцатилетним хорошо образованным юношей, он стал учителем английского языка в Москве, а затем «лектором английского языка и словесности» при Московском университете. Томас Эванс воспитал не одно поколение москвичей, его учениками были Ипполит Иванович Муравьев-Апостол, Семен Семенович Хлюстин и другие юные москвичи. Оставив кафедру при Московском университете, в 1826 году Эванс уехал за границу с сыновьями князя И. И. Барятинского, а вернувшись, стал воспитателем Николая Орлова. После вступления Н. М. Орлова в военную службу Фома Яковлевич остался жить в семье Н. Н. Раевского-младшего в Крыму с целью воспитания его маленьких сыновей. Когда умер Николай Николаевич, Эванс вернулся в Москву и жил в доме Орловых, окруженный вниманием и любовью. Он умер в 1849 году и похоронен с большой пышностью своими учениками и друзьями.
Обладая широкими знаниями в области филологии, Эванс страстно любил природу, занимался ботаникой; эту страсть он передал и своим воспитанникам. Фома Яковлевич был неплохим музыкантом и хорошо разбирался в живописи. Засушенные цветы и листья в альбоме, акварельные зарисовки красивых цветов и веток с плодами сделаны непосредственно самим Эвансом или его воспитанниками под его руководством. Живя в Крыму, он зарисовывал (иногда вместе с Николаем Орловым) виды крымских поселений и поместий.

Ранней осенью 1820 года Александр Пушкин вместе с отцом и сыном Раевскими едет из Гурзуфа (куда он приехал из Феодосии на бриге «Мингрелия») через Балаклавскую долину в Бахчисарай, осматривает ханский дворец и в нем фонтан Сельсебийль (райский источник) Тогда же Николай Николаевич Раевский-младший зарисовывает гурзуфский фонтан с каменной аркой и каменными скамьями около него; под рисунком подпись: «Fontain de Goursouf par Nicolas Raiewsky 1820».
В альбоме есть изображение и фонтана слез в Бахчисарае — рисунок 1843 года, автором его, по всей вероятности, был Николай Михайлович Орлов. Под ним подпись: «Fontanne des Larrnes» (Бахчисарай).

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Серия силуэтов из белой бумаги на тему сватовства и женитьбы генерала М. Ф. Орлова на Екатерине Раевской чрезвычайно интересна. В силуэтах выражено отношение обеих семей к этому важному событию; в каждой сценке отражается характер вступающих в брак, каждое силуэтное изображение имело особый смысл для окружающих. Силуэты в определенном порядке наклеивались на альбомный лист. Первая серия силуэтов датирована: «Janvier 1821» (января 1821), сбоку приписано: «Catherine Rai'evsk… Michel Orloff». M. Ф. Орлов совсем недавно назначен дивизионным командиром 16-й пехотной дивизии 2-й армии, расквартированной в Молдавии. Первые шесть силуэтов относятся к периоду сватовства Михаила Федоровича Орлова к Екатерине Раевской:
1) Екатерина Николаевна поливает из бутылки Михаила Орлова, стоящего под балконом, очевидно, охлаждая его пыл.
2) Она же, стоя перед туалетом, украшает прическу, за нею со щеткой в руках стоит Михаил Федорович.
3) М. Ф. Орлов, стоя на одном колене, держит на руках перед Екатериной Раевской моток ниток.
4) Екатерина Николаевна с пучком розог в руке бежит к стоящему на колене Михаилу Федоровичу.
5) Михаил Орлов сидит за роялем, очевидно, сочинил мадригал или романс в честь невесты; с листом в руке от рояля устремляется в сторону Александр Раевский.
6) Мария Раевская разговаривает или обсуждает что-то с мадам Могилинской, служившей по всей вероятности, в доме Раевских домоправительницей.

(Кувшин с амритой, зеркало Венеры, кудель с веретеном, розги (дубинка), музыка – всё честь по чести, как в лучших мифах  :blush:  – И.)

На обороте этого же листа большой силуэт, семейное хозяйство М. Ф. Орлова. Условно изображены парадное крыльцо — портик дома Орловых в Кишиневе — и расположенная напротив кухня. Михаил Федорович, сидя на крыльце, принимает посетителей. В кухне Екатерина Николаевна Орлова льет что-то в сосуд, находящийся в руках повара. Подчеркивается общественный вес и демократичность генерала Орлова, с одной стороны, и хозяйственные способности его молодой жены — с другой. Внизу листа символическое изображение Михаила Орлова в образе мощного льва, в которого амур уже выпустил из лука свою стрелу. Рядом силуэтный портрет Густава Олизара и младенца; судя по надписи, это десятимесячная дочь Орловых Анна-Нинетта (последний силуэт относится уже к 1827 году).

События, так талантливо изображенные в силуэтах, происходят на глазах у Пушкина. В конце января 1821 года он приезжает в Киев и живет у Н. Н. Раевского-старшего, общается с членами его семьи, с М. Ф. Орловым, помолвленным с Екатериной Раевской. Только в середине февраля он уезжает вместе с братьями Давыдовыми из Киева в Тульчин; с весны 1821 года поэт живет в Кишиневе, куда была переведена канцелярия его начальника Инзова и куда приехал с женой Орлов. Вот как описывает эти месяцы жизни Пушкина П. В. Анненков в своих «Материалах для биографии Пушкина»: «Начало 1821 года застало его уже в самом Киеве, как свидетельствует стихотворение «Морской берег»[17], под которым выставлено в оригинале: «8 февраля 1821. Киев». Мы знаем, что в это время генерал Раевский, под покровительством которого состоял Пушкин, праздновал в Киеве семейную свою радость. Пушкин снова возвращается опять в поименованную нами деревню (Каменка, имение Давыдовых. — Авт.) и 20 февраля кончает там «Кавказского пленника». Посвящение поэмы и эпилог к ней написаны гораздо позднее (в мае месяце) и уже в Одессе… В начале весны 1821 года Пушкин снова является в Кишинев вместе с одним из чиновников М. Ф. Орловым, прибывшим к месту своего служебного назначения в Бессарабию тоже из Киева».
Многие рисунки и силуэты альбома Орловых-Раевских А. С. Пушкин мог видеть, обсуждать их достоинства; возможно даже, поэт принимал участие в работе над ними.

Отредактировано Иванка (2013-08-05 12:48:42)

20

7 января Сергей Григорьевич Волконский был арестован и препровожден в Петербург,  в Алексеевский равелин. Но Мария ничего ни о чём не знала. Никто не решался её беспокоить.
И не знала она, что арестованы её братья Александр и Николай, муж старшей сестры Ф.М. Орлов и даже  гувернер, учитель Андрей Фурнье, настоящий француз.
Сам Н.Н. Раевский-старший ни как не может вырваться в Петербург. 5 января он пишет брату П.Л. Давыдову:
«… Я бы сам поскакал в Москву, но дочь моя Мария, 2-го января родила сына благополу[чно]; ты знаешь, что первые 9-ть дней опасны. Малейшая тревога может убить её, муж ея при своем месте, отлучиться ему нельзя. Женщин же одних теперь оставить невозможно!...»
Но 17 января братья были освобождены, 19 января им выдали «очистительные аттестаты», а 23 января Последовал Высочайший рескрипт на имя Н.Н. Раевского-старшего:
«Николай Николаевич! С особенным удовольствием могу уведомить Вас, что следственная комиссия, рассмотрев поведение Ваших сыновей, нашла их совершено не винными и не причастными к обществу злоумышленников, и что Я первый душевно радуюсь, что дети столь достойного отца совершенно оправдались.
Пребываю, впрочем, всегда к Вам благосклонным.
Николай»
Рескрипт был опубликован был опубликован в газете «Русский Инвалид» 2 февраля 1826 года.
А в беседе Александра с Императором, тот пообещал сделать всё возможное, что бы облегчить участь Михаила Орлова. И даже пообещал разрешить свидание с ним. И Александр приглашает отца в Петербург.
А вот о Сергее Григорьевиче Волконском никакого разговора не было.
Ах, как откровенничали декабристы на следствии. Они не знали, что через полтора века академик Милица Васильевна Нечкина опубликует материалы следственной комиссии,  протоколы следственной комиссии, в которых есть и такие строки:
«… взять под арест, оказавшихся по их показаниям соучастниками в обществе мятежников и представить его Императорскому Величеству…»
И далее шёл список фамилий… Как-то напоминает рассказы о годе 1937-м.
А С.Г. Волконский на первом же допросе, который провёл 14 января сам император Николай I, прикинулся этаким служакой, тупым солдафоном. После допроса Николай I говорил:
"Сергей Волконский набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле, и здесь таким же себя показал. Не отвечая ни на что, стоял как одурелый, он собой представлял самый отвратительный образец неблагодарного злодея и глупейшего человека".
Этой тактики С.Г. Волконский придерживался до конца следствия. Нет, он не молчал, давал показания, подтверждая те, которые дали на него другие. И ссылался на плохую память:
"… Мудрено вдруг припомнить обстоятельства, в течение пяти лет случившихся, при ежегодных в оных изменениях…"
Ну не хотел он давать какие-либо показания на своих товарищей. В отличие от других все брал на себя…
Мария Николаевна узнала об аресте мужа 28-го февраля, когда отошла от родов. И сразу же стала собираться в Петербург, на свидание. Она пишет А.Х. Бенкендорфу, но тот, в весьма теплых выражениях, соболезнуя судьбе своего бывшего школьного и боевого товарища, относительно свидания не говорил ничего определенного. Тогда она обратилась с письмом к Государю и добивается свидания. Наверное, государь решил, что свидание с женой заставит изменить поведение С.Г. Волконского. Но свидание ничего не изменило. Он так же продолжал свою линию.
В расстроенных чувствах вернулась Мария домой, к сыну, не зная о судьбе мужа. Только в июне княгиня, мать Сергея,  сумела поговорить с императрицей и та пообещала, что его не казнят…
      Приговором Верховного Суда пятерых, поставленных вне категорий,  присудили к четвертованию, причисленных к первой категории, среди которых был и С.Г. Волконский, лишенный чинов, орденов и дворянства, - к отсечению головы. Однако Император Высочайшей Резолюцией от 10 июля смягчил все степени наказания, заменив четвертование повешением, отсечение головы - двадцатилетней каторгой и поселением в Сибири навечно. Кроме того, по приказанию Николая I портрет генерал С.Г. Волконского был исключён из числа предназначенных к помещению в галерее героев Отечественной войны 1812 года в Зимнем дворце. Через 10 дней после оглашения приговора он уже был отправлен к месту отбытия наказания: сначала в Николаевский солеваренный завод, а потом - в Благодатский рудник, входивший в состав Нерчинского горного завода.
Первым порывом жен осуждённых было ехать за ними в Сибирь. Но против этого был сам император. Более того, своим указом он освободил их от брачных уз и запретил переезд в Сибирь. И постановил всех уезжающих в Сибирь лишить всех прав и состояний, перевести в податное сословие самих жён и всех их детей. И перед жёнами встала проблема: исполнить свой долг перед императором или остаться верным супружескому долгу. Проблема очень не простая и для нашего времени: что важнее – быть верноподданным или верной женой, наперекор желаний императора?
Постепенно жены декабристов поостывали, да и не хотелось им менять салоны Петербурга на бескрайние просторы Сибири. Оставаясь верноподданными, они воспользовались разрешением императора, нашли новых мужей и неплохо, по понятиям  высшего света, устроили свою жизнь.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

21

Друзья, спасибо за тему, такую знакомую и не знакомую!! :flag:

До 14 декабря 1825 г. были женаты 23 декабриста. После приговора и исполнения казни остались вдовами жены декабристов К. Рылеева и И. Поливанова, умершего в сентябре 1826 г.
11 жен последовали за своими мужьями в Сибирь, а вместе с ними еще 7 женщин: матери и сестры сосланных декабристов.
Во время венчания у алтаря люди клянутся  быть вместе в горе и радости, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит их. И они были верны этой клятве.
Вот имена женщин, последовавших за своими мужьями, сосланными на каторжные работы в Сибирь:

Прасковья Егоровна Анненкова (Полина Гебль),
Мария Николаевна Волконская,
Александра Ивановна Давыдова,
Александра Васильевна Ентальцева,
Камилла Петровна Ивашева,
Александра Григорьевна Муравьева,
Елизавета Петровна Нарышкина,
Анна Васильевна Розен,
Екатерина Ивановна Трубецкая,
Наталья Дмитриевна Фонвизина,
Мария Казимировна Юшневская
.

Это были очень разные женщины: по своему социальному положению и по возрасту, по характеру и по уровню образования…  Но объединяло их одно: они пожертвовали  всем ради того, чтобы быть рядом с мужьями в годы испытаний. Тюрьму, каторгу и ссылку пережили только 8 из них. После указа об амнистии  декабристов  28 августа 1856 года вместе с мужьями вернулись только пятеро (М. Волконская, П. Анненкова, Е. Нарышкина, А. Розен, Н. Фонвизина). Трое вернулись из Сибири вдовами (М. Юшневская, А. Ентальцева, А. Давыдова).  А. Муравьева, К. Ивашева, Е. Трубецкая умерли и похоронены в Сибири.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Памятник «Женам декабристов» в Иркутске

2 сентября 2011 в сквере у переулка Волконских состоялось открытие памятника «Женам Декабристов». Высота памятника вместе с постаментом составляет 5,5 метров. 3-метровая фигура была изготовлена из бронзы и изображает княгиню Марию Волконскую - жену декабриста князя Сергея Волконского, добровольно уехавшую в Сибирь со своим мужем, отправленным в ссылку. Монумент был создан в подмосковном городе Жуковский и доставлен в Иркутск ко дню празднования 350-летия города.
На монументе изображена княгиня Мария Волконская в домашнем платье и с подсвечником. Именно так должна выглядеть гостеприимная хозяйка дома, встречающая посетителей музея, считают авторы памятника.
Стоимость памятника 17 миллионов рублей. Такой подарок к 350-летию сделал городу иркутский предприниматель Виктор Захаров.
- Я коренной иркутянин, родился и вырос в этом городе, поэтому считаю его своим домом, – сказал он.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Этот замечательный фильм и прекрасная песня - о преданности людей своей мечте, своему идеалу. Они рассказывают нам о великой и настоящей женской любви, верности, готовности пожертвовать комфортом и благополучием ради любимого человека, без которого немыслима жизнь. Мало кто из людей способен на такое. Это - подвиг, на который способен только развитый духовно человек. Но те, кто его совершают, не думают так. Они просто не могут не могут поступать иначе.

22

А Мария осталась тверда в своём намерении воссоединиться с мужем.
Их было всего одиннадцать, не изменившим своим мужьям, жён,  последовавшими за ними. Одиннадцать женщин, да ещё не женщин, ещё девушек и даже девочек, не знавших, что такое жизнь, всех её сложностей и перипетий. Одиннадцать молодых и красивых, перевернувших жизнь России.
Были разговоры Марии с матерью, с отцом, с сестрами и братом Александром. А брат Николай был уже далеко, на Кавказе где командовал Нижегородским драгунским полком, воюя с персами. И, самое, для Марии, странное. Ещё полтора года назад её уговаривали выйти замуж за Сергея Григорьевича. А теперь – все против того, что бы она ехала к мужу. Почему? Неужели причиной этого была только боязнь испортить карьеру отцу и братьям? Или было что-то более существенно, о чём мы уже ни когда не узнаем?
Но Мария уже была не Раевской, а княгиней Волконской. И мнение семьи Волконских для неё стало важнее мнения семьи Раевских. Тем более, что мать Сергея  "Дворца Их Императорских Величеств статс-дама княгиня Александра Николаевна Волконская" решила сама ехать вслед за сыном в Сибирь. Уговаривала княгиню отказаться от этого сама вдовствующая императрица, мать императора Николая I. Как бы то ни было, но 22 августа Высочайшим повелением срок каторги для преступников первой категории был уменьшен до 15 лет. Было ли это платой императора за отказ ехать княгини в Сибирь? Современники по-разному отзываются об этом. Я верю в то, что именно облегчения участи сына добивалась княгиня. Она постоянно просила за сына у императора, императрицы и вдовствующей императрицы. Какие-то послабления шли. А в 1832 году срок каторги сократили до 10 лет. Но возвращения из Сибири Волконским Николай 1 не разрешал.
А Мария решила ехать к мужу. Бесповоротно и окончательно. Для этого ей пришлось подать прошение на имя императора. 4 ноября она приехала в Петербург и остановилась в дому на Мойке, в том самом, в котором через десять с половиной лет будет умирать кумир её юности - Александр Сергеевич Пушкин. Так судьба снова связала оба этих имени с домом, последним домом в Санкт-Петербурге в их жизни.
А за две недели до ее приезда, в столице побывал ее отец, Николай Николаевич. Он встретился с царем, которому объявил, что будет удерживать дочь «от влияния эгоизма Волконских». Да, с Волконскими отношения у генерала стали весьма непростыми и натянутыми.
И, тем не менее, Мария пишет прошение и собирается в Сибирь. У неё всё готово. Ответа пришлось ждать больше месяца. Весь месяц – Мария в центре внимания. Её и уговаривают, и отговаривают. Но все в восхищении в её отчаянной решимости идти наперекор воли императора и ехать на край света.
Ответ от императора пришёл в 16 часов 21 декабря. Он был написан женской рукой и с ошибками, но подписан самим Николаем I. Он не был ни разрешающим, ни запрещающим. Заканчивалось письмо:
«…предоставляю вполне вашему усмотрению избрать тот образ действий, который покажется вам наиболее соответствующим вашему настоящему положению».
Но Мария в 4 часа утра 22 декабря с дворовой девкой на двух возках, оставив сына, князя Волконского бабушке княгине Волконской, выехала в Москву. Здесь она задержалась на три дня у Зинаиды Волконской. Зинаида устраивает прощальный вечер для Марии. На него приходит Александр Сергеевич… Это хорошо известно.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
В. Дрезин "А.С. Пушкин читает Марии Волконской послание "Во глубине Сибирских руд".."

Из Москвы Мария отправилась в Сибирь. Дав команду на отправку, княгиня Мария Волконская сразу же, по императорскому указу, перестала быть княгиней, лишилась дворянского звания, став человеком податного сословия… Что бы понятнее, скажем так: Мария стала нищей с одними обязанностями перед государством. Ни каких прав у неё не осталось, даже права вернуться домой…
И опять всё тот же вопрос – что же ею двигало? Почему она приносила себя в жертву и ради чего?
Можем ли мы, люди ХХI, века понять порыв её души и глубину любви? Боюсь, что не сможем… Ведь мы смеемся над некрасовским:
«…коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…»
Сколько похабных анекдотов уже созданы по этой строке…
Восемь долгих недель продолжался путь Марии Волконской. И всём пути к ней относились с уважением: едет наперекор воли царя!
И только приехав на Благодатский рудник, за восемь тысяч вёрст от столицы, в двенадцати верстах от границы с Китаем, она поняла весь ужас своего положения.
Условия, в которых оказались Волконский и его товарищи, были тяжелейшими. Тяжелы были работы на руднике, ведь они работали наравне с остальными каторжниками. А их быт был организован таким образом, чтобы полностью уничтожить человеческое достоинство. У них отобрали почти все вещи, деньги и книги, привезенные из Петербурга, - не разрешали иметь при себе даже Библию. Им было запрещено общаться не только друг с другом, но и вообще с кем бы то ни было, кроме тюремных надзирателей. Рудный пристав вел специальный секретный дневник, где "замечал... со всею подробностью, каким образом преступники производили работу, что говорили при производстве оной, ... какой показал характер, был ли послушен к постановленным над ним властям и каково состояние его здоровья". Дважды в день, перед и после "употребления в работы", производился "должный обыск" преступников. От казармы к руднику и обратно они передвигались с особым конвоем - "надежным" унтер-офицером и двумя рядовыми. Покидать камеру осужденные могли только в сопровождении часового с примкнутым штыком.
И двухчасовые свидания в присутствии надзирателя всего только два раза в неделю.
Мария поселилась с Екатериной Трубецкой. И началась борьба двух женщин с системой за облегчения положения своих мужей. Но борясь за своих мужей, таков уж характер русского человека, женщины боролись за всех декабристов. Они, две княгини сами готовили им пищу, чинили белье, писали за них письма.
А в далёком от рудника Петербурге за своего сына билась старая княгиня. И добилась перевода его в Читинский острог.
Здесь, в Чите, Мария продолжала бороться за всех. Будучи моложе всех, она, ещё девчонка, стала для всех декабристов и старшей сестрой, и матерью, которой можно было поплакаться и получить утешение души. А именно это, утешение души, больше всего и нужно было декабристам.
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
А. Бестужев "С.Г. Волконский с женой в камере"

Потом, через много лет, все её чистые помыслы и деяния, будут очернены и очень очернены. Специалисты знают, как, а кто не знает, то лучше и не знать.
Кому очень надо принизить духовный подвиг Марии Волконской, смешать его с грязью.

23

Лаодика написал(а):

Памятник «Женам декабристов» в Иркутске


Обязательно доберусь до Иркутска...

Старый судоремонтник написал(а):

Кому очень надо принизить духовный подвиг Марии Волконской, смешать его с грязью.


Раз ушедшие не могут постоять за свою честь, это возлагается на живущих. Благодарю за пост.

Отредактировано Иванка (2013-08-09 04:46:36)

24

Но подвиг не забылся. И через век – повторился
Жила, между Анапой и Новороссийском в дедовом имении Лиза Пиленко, внучка первого начальника Черноморского округа, генерала Д. Пиленко. А округ тот был образован из укреплений Черноморской береговой линии, которую создавал Н.Н. Раевсий, брат Марии Волконской.
Девочка Лиза выросла, уехала в Петербург и влюбилась в поэта Александра Блока. И было ей, как и Марии при встрече с А.С. Пушкиным, 15 лет. И ей А.Блок посвятил стихи:

Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти, никого не любите
И презираете свою красоту –
Что же? Разве я обижу вас? О, нет!
………..
Сколько не говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как - только влюбленный
Имеет право на звание человека.

Позднее Блок написал и другие стихи, некоторые исследователи считают их посвящёнными так же Лизе Пиленко:

Она пришла с мороза
раскрасневшаяся,
Наполнила комнату
ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней...

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Лиза Пиленко

Потом Лиза вышла замуж за Дмитрия Владимировича Кузьмина-Караваева, юриста, друга поэтов и декадентов разных мастей. Молодых людей сблизила не любовь и не страсть, а увлечение модными поэтическими и философскими течениям. Лиза стала поэтессой Серебряного века Елизаветой Кузминой-Караваевой. Потом была революция и Гражданская война, которую Лиза провела в Анапе, деятельно участвуя в жизни города. Потом эвакуация во Францию и тяжкая жизнь в эмиграции. Она научилась столярничать и плотничать, малярничать и писать иконы, доить коров и полоть огород. И Лиза повторяет духовный подвиг Марии Волконской – начинает заботиться и помогать всем русским эмигрантам. Она, как может, спасает от самоубийств и преступлений отчаявшихся, разуверившихся. Ее образ жизни суров и деятелен: она объезжает больницы, тюрьмы, сумасшедшие дома, она почти не спит, не отдыхает, а ей все кажется, что этого мало. Однако Елизавета Юрьевна понимает, что возможности ее в основном ограничиваются лишь духовной помощью. Она разводится с мужем и в 1931 году принимает монашеский сан под именем Марии.  Все эмигранты знали, что у монахини Марии, которую называли мать Мария, всегда найдешь утешение и помощь.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
Мать Мария 1940 год. Всё ещё впереди...

Потом пришла новая война, страшная война. Франция была оккупирована фашистами. И мать Мария стала им сопротивляться, организовав группу подпольщиком из русских эмигрантов. Русские эмигранты боролись за освобождение Франции!
Но нашлась мелкая душонка…
Ее арестовали в феврале 1943 года, вместе с ней в гестапо попал и сын Юрий. Фашисты предъявили монахине обвинение в укрывательстве евреев и отправили в концлагерь. По воспоминаниям узниц, мать Мария никогда не пребывала в удрученном настроении, никогда не жаловалась, любое издевательство переносила с достоинством и всегда здесь, в лагере смерти, мать Мария утешала и помогала заключённым. Она посещала чужие бараки, утешала женщин, вела беседы и рассказывала многим из советских заключенных о жизни во Франции, читала им Евангелие…
Она не много не дожила до Победы. Совсем не много, совершив свой последний духовный подвиг. 31 марта 1945 года узница под номером 19263 казнена в газовой камере Равенсбрюк. До Победы оставалось чуть больше месяца. Она взяла лагерный номер молодой девушки, приговорённой к смерти и вместо неё пошла в газовую камеру, до последнего ободряя и утешая своих обречённых подруг. Впоследствии узницы лагеря Равенсбрюк, французские коммунистки, написали: «Таким образом, мать Мария добровольно пошла на мученичество, чтобы помочь своим товаркам умереть».
Всего век разделяют этих двух женщин, ставших духовными символами России. Но как похожи их судьбы.
И как старательно их обходят стороной сегодня, стараясь не вспоминать о них.
А мы – помним о них?

25

На одном из форумов мне дали хороший совет: гуглите и обрящите.
Помгло
И я очень рад, что оказался не прав, завершив предыдущий отрывок вопросом: "А мы - помним о них?".

Мы - нет. но люди помнят

В 2004 году мать Мария была канонизирована Константинопольским патриархатом как преподобномученица. Но остальные православные церкви с канонизацией не спешат…
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

26

Старый судоремонтник написал(а):

Но остальные православные церкви с канонизацией не спешат…


Что есть КАНОНИЗАЦИЯ? И что эта церковная процедура меняет в посмертной судьбе ЖЕНЩИНЫ? Жа́нну д’Арк сначала сожгли как колдунью, а потом канонизировали как святую...

Давно уже подумываю над тем, чтобы открыть новую тему о древнем русском роде, к которому волею судеб принадлежала Мать Мария (в девичестве Лиза Пиленко).

Вторая икона (см. пост 25), невзирая на то, что Матерь Марию обрядили в чёрные монашеские одежды, просто и откровенно показывает, что такое Женщина для всего мира. Кстати, в  РПЦ иконы подобного типа запрещены.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Возможно тот(та), кто писал икону, не подозревал(а), какую именно ЗВЕЗДУ изображает в пламени, бьющем из женской ладони. Эту звезду (шестигранную соту, или гексагон)  именуют и Давидовой (Триведовой) звездой, и Соломоновой, и Звездой Велеса, и Звездой Ганеши и т.д.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ


ЖЕНЩИНЫ, УШЕДШИЕ В ОГОНЬ, знают о ЗВЁЗДНОМ ОГНЕ больше, чем все церкви вместе взятые - точка.

Пусть лучше католические и православные попы припомнят, скольких Женщин они сожгли ради своего "бога" - так чем же они лучше фашистов? Чем костры инквизиции отличаются от газовых камер, кроме технологии? 

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Отредактировано Иванка (2013-08-14 13:53:46)

27

Старый судоремонтник, за икону в честь Матери Марии благодарю.

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ - Серебряный Хлеб (КОРОВАЙ) на гербе Рода Кузминых-Короваевых (Кузьминых-Караваевых).

Каравай, каравай, кого хочешь выбирай!

Отредактировано Иванка (2013-08-14 13:40:40)

28

Спасибо, уважаемая Иванка!
Звазда ДАвида может означать, что Мать Мария спасала евреев в годы фашисткой оккупации Франции.

Иванка написал(а):

Что есть КАНОНИЗАЦИЯ? И что эта церковная процедура меняет в посмертной судьбе ЖЕНЩИНЫ?

Вспомним стихи:
"Это нужно не мертвым, это нужно живым"
Для нас, живых, её жизнь должна стать образцом для подражания. И Церковь дает такой образец для своих верующих: смотрите как надо жить.
Другой вопрос, что верующие не хотят так жить, отдавая себя другим....

Иванка написал(а):

Пусть лучше католические и православные попы припомнят, скольких Женщин они сожгли ради своего "бога" - так чем же они лучше фашистов?

А немцы и есть католики, лютеране. И войны против России чаще всего велись католиками разных ветвей этой церкви, против православных. Если так глубоко брать, то надо рассматривать мировой заговор против православия.

29

Старый судоремонтник написал(а):

И Церковь дает такой образец для своих верующих: смотрите как надо жить


Никакая церковь не может дать и быть образцом, т.к. все церкви представляют собой образчик паразитирования на энергиях Матери природы. То, что служители змеиного культа называют язычеством, никогда не было религией, но лишь знанием и следованием природным закономерностям. Т.н. "церковный богослужебный круг" это заимствование из природных циклов того, что выгодно жрецам. Также церкви зачастую прихватизируют (канонизируют) подвижников, почитаемых народом и живших в природной среде, в миру и даже близко не подходивших к церковным сооружениям и не совершавших церковные обряды.

Старый судоремонтник написал(а):

Звазда ДАвида может означать, что Мать Мария спасала евреев в годы фашисткой оккупации Франции.


Т.н. "звезду Давида" прекрасно иллюстрирует буква Ж, с которой начинается ЖИВ-ОТ (ЖИЗНЬ) и ЖЕНА. Все религии без исключения это переиначенные и извращённые ВЕДЫ - Знание ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ. Все религии (за редким исключением) это ненависть к Женщине и тщательное сокрытие "женской тайны", а по сути - паразитирование на ЖИВЕ.

"Отдай себя другим" - эта любимая песня тех, кто тысячелетиями паразитировал на энергии живых и "мёртвых". И в первую очередь на ЖЕНСКОЙ энергии и безусловной доброте и щедрости человеческой души (Мать Мария тому пример). Отдавая себя другим нужно и себя не забывать, иначе отдавать другим будет нечего.

Старый судоремонтник написал(а):

мировой заговор против православия


Мировой заговор против ПРАВОСЛАВИЯ (не нынешнего, которому всего 1025 лет  :question: ) начался задолго до Владимира-крестителя - убийцы и насильника. И это ОБРАЗЕЦ, на который церковь предлагает равняться христианам мужского рода? Полоцкая княжна Рогнеда - не единственная пострадавшая, тем не менее "великий князь" стал великим с её помощью. Без Рогнеды он был НИЧТО во всех смыслах. Любой мужчина без ЖЕНЩИНЫ - НИЧТО, и древние это хорошо знали. Чтобы МУЖЧИНЫ-РУСИЧИ стали НИКЕМ и НИЧЕМ - большая заслуга раввича Владимира, ведь это он привил чуждую религию МЕДНОГО ЗМИЯ-ОТЦА изначально БАБЬЕЙ РУСИ. 

Но не хочу использовать потенциал форума и данной ветки для дискуссий о том, чья религия хороша, а чья плоха. По мне все религии - ИЗВРАЩЕНИЕ ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ.
А ПОЛОЦКАЯ КНЯЖНА - уверена - показала равноапостольному на ТОМ СВЕТЕ, где раки зимуют  :angry: Канонизация ему уж не поможет, т.к. он выкинут из ЖИЗНИ за преступление против Женщины и Матери-Земли.

Отредактировано Иванка (2013-08-15 14:23:22)

30

В Риге 20 марта 2012 года - накануне дня мученической кончины матери Марии - на доме на улице Элизабетес, 21, где она родилась, была вывешена памятная доска...
Теперь в Риге есть особое место, в самом центре города - Место, где можно в каждодневной суете замедлить шаг... приостановиться... постоять... подумать... помолиться... повторить вновь слова её молитвы...
БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ

Не помню я часа Завета,
Не знаю Божественной Торы,
Но дал Ты мне зиму и лето,
И небо, и реки, и горы.
Не научил Ты молиться
По правилам и по законам –
Поет мое сердце, как птица,
Нерукотворным иконам.
Росе, и заре, и дороге,
Камням, человеку и зверю.
Прими, Справедливый и Строгий,
Одно мое слово: я верю.
(http://www.liveinternet.ru/community/pr … 213319382/


Вы здесь » КНИГА МАТЕРЕЙ » Потомки Русских Родов » БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ РАЕВСКИХ